Он соврал. Вслух, глядя в глаза уставшему участковому следователю, равнодушно закрывшему дело за недостаточностью улик неделю спустя.

Ах вот оно что.

Сарказм, служивший Антону щитом все последующие семь лет легальной, безупречно чистой профессиональной практики — студия с лицензией, стерилизация по всем стандартам, сертифицированные гипоаллергенные иглы, обязательный опросник о противопоказаниях перед каждым сеансом, — строился вокруг одной тщательно оберегаемой лжи: будто вся эта педантичная безупречность объяснялась профессиональным ростом и элементарным деловым здравым смыслом. На самом деле каждая стерильная игла, каждый подписанный клиентом опросник о здоровье были многолетней, непрекращающейся попыткой доказать себе снова и снова, что теперь-то, уж в этот раз, он не повторит ту единственную ошибку, за которую так и не ответил ни перед законом, ни перед собственной совестью вслух.

Он поднял взгляд на клиента, сидящего в кресле неподвижно, с закатанным рукавом и недоконченным узором, уже поднявшимся от предплечья до плеча вопреки изначальной договорённости, — и в тусклом свете студийной лампы впервые за три часа позволил себе по-настоящему рассмотреть его лицо, то самое лицо, которое прежде казалось просто неопределённо-усталым, лицом обычного ночного посетителя.

Черты были смазанными, неточными, будто вылепленными по памяти, а не по реальному оригиналу, — но за этой размытостью безошибочно угадывались скулы и разрез глаз отца Жени, которого Антон видел лишь однажды, мельком, в коридоре суда, когда тот безуспешно пытался добиться хоть какого-то расследования смерти дочери, прежде чем сломленно отступить перед равнодушием системы.

Антон попытался заговорить — хотел сказать «простите», хотел наконец произнести вслух то единственное слово, которое не произнёс ни следователю, ни родителям Жени, ни самому себе ни разу за восемь лет изощрённо выстроенной профессиональной безупречности, — но голос не слушался, застревая где-то в глубине гортани, будто тело отказывалось выпускать признание, слишком долго державшееся взаперти, чтобы вырваться наружу одним простым словом.

Рука, всё ещё сжимавшая тату-машинку, задрожала, и игла, сорвавшись с намеченной линии, прочертила на коже клиента короткий, неровный след, расползшийся мгновенно расплывающимся кровавым пятном, — и в этот момент свет в студии мигнул, один раз, резко, погружая помещение в абсолютную темноту на долю секунды, которая показалась Антону неизмеримо длиннее.

Когда свет вернулся, кресло перед ним было пустым.

Клиент исчез — без звука открывающейся двери, без единого следа ухода, будто просто перестал существовать в тот самый момент, когда темнота на мгновение скрыла студию от любого внешнего взгляда. На кресле осталась только полустёртая капля крови, уже подсыхающая, обычная, человеческая, без малейшего намёка на что-либо сверхъестественное.

Антон сидел неподвижно ещё долго, не в силах подняться, — а когда наконец заставил себя встать, подошёл к зеркалу студии проверить собственное отражение, чтобы убедиться хотя бы в том, что сам он всё ещё существует как прежде, обнаружил на внутренней стороне собственного предплечья, в том самом месте, где начал работу три часа назад, свежий, недоделанный контур того самого геометрического узора — переплетающиеся линии, замыкающиеся сами на себя в незаконченную, оборванную на середине петлю.

Он не помнил, чтобы когда-либо набивал татуировку самому себе. Он не помнил, чтобы вообще прикасался машинкой к собственной коже за весь долгий вечер работы.

Линия на его руке, свежая, воспалённая, слегка кровоточащая по краям, обрывалась ровно там же, где оборвалась на коже исчезнувшего клиента, — не замкнутая, не завершённая, зависшая на полпути между началом и тем концом, которого, судя по всему, Антону только предстояло когда-нибудь достичь, если линия вообще собиралась когда-либо завершиться хоть для кого-то из них двоих.