Сашины щелчки

Ведь если для сохранения представления о себе мне приходится отрицать реальность, то кто кем в действительности управляет?

Ошибаться можно, врать нельзя

В предыдущем посте я пытался разобраться, почему Эго занимает особое положение среди других комплексов, если само, по определению Юнга, тоже является комплексом.

И вот о чём я подумал.

У меня был клиент, директор компании, с которым мы периодически общались. Однажды он сказал мне:

«Александр, я прекрасно знаю свои слабые стороны. Поэтому, когда нанимаю людей, стараюсь выбирать именно тех, кто способен закрыть эти вопросы».

Мне запомнилась эта фраза.

Когда человек создаёт компанию, он часто сам занимается практически всем. Но компания развивается, появляются специалисты, которые в отдельных вопросах разбираются гораздо лучше руководителя.

И это не делает его плохим руководителем. Напротив, его задача теперь — учитывать возможности и ограничения всей компании, а не доказывать, что он лучше всех.

Мне кажется, с развитием Эго происходит нечто похожее.

Я сейчас наблюдаю за своим маленьким сыном. Когда бабушка просит его попрощаться, он вполне может ответить: «Не хочу». Если ему не нравится музыка, он требует её выключить.

А когда мы идём гулять и знакомые спрашивают, куда направляемся, мы с женой иногда отвечаем: «Понятия не имеем. Куда он пойдёт, туда и мы».

Здесь можно вспомнить описанный Пиаже детский эгоцентризм. Хотя, конечно, эгоцентризм у Пиаже и Эго у Юнга — разные понятия.

Постепенно ребёнок обнаруживает, что у окружающих есть собственные желания, а отношения с ними необходимо учитывать. Он учится здороваться, прощаться, договариваться, иногда отказываться от того, чего очень хочется.

И дело, как мне кажется, не просто в подавлении желаний.

Развитое Эго приобретает способность учитывать сразу несколько обстоятельств, даже если они противоречат друг другу.

Например, я хочу новый iPhone. Но у меня есть семейный бюджет, запланированные расходы и другие обязательства.

Сильное Эго вовсе не обязательно скажет: «Нет, покупать нельзя».

Оно вполне может принять решение о покупке. Но прежде рассмотрит разные обстоятельства, а не просто подчинится первому сильному импульсу.

И здесь возникает ещё один важный момент.

Даже тщательно обдуманное решение может оказаться ошибочным.

Андрей Белоусов, вступая в должность министра обороны, сформулировал принцип: «Ошибаться можно, врать нельзя».

Мне кажется, это прекрасная формула не только для управления, но и для разговора о зрелости Эго.

Я много лет занимаюсь бизнесом и знаю, насколько опасна ситуация, когда сотрудники боятся признавать ошибки.

Проблемы начинают скрывать, неприятные факты замалчивать, отчёты приукрашивать. Внешне всё выглядит прекрасно, а фундамент тем временем рушится.

Хороший руководитель не тот, кто требует никогда не ошибаться. А тот, кто способен спросить: «Что произошло? Почему? Как мы можем это исправить и что изменить, чтобы ошибка не повторилась?»

Но ведь с человеком происходит то же самое.

Мы принимаем решения, ошибаемся, сталкиваемся с последствиями. И иногда гораздо проще обвинить окружающих или убедить себя, что ничего страшного не произошло, чем признать собственную ошибку.

Особенно если она угрожает нашему представлению о себе.

И вот здесь мне кажется, что я начинаю понимать, что можно назвать зрелым Эго.

Это не Эго, которое всегда побеждает другие комплексы, подавляет желания и принимает исключительно правильные решения.

Это Эго, которое способно учитывать разные стороны ситуации, делать выбор, допускать возможность ошибки и, если ошиблось, признавать это и действовать исходя из новых обстоятельств.

Не брать на себя вину за всё происходящее, а отвечать за то, что действительно от него зависит.

Разумеется, это пока моя рабочая гипотеза, а не определение Юнга.

Но мне нравится мысль, что зрелость Эго определяется не тем, насколько человек уверен в собственной правоте, а тем, насколько он способен эту правоту поставить под сомнение.

А зачем нам вообще нужно Эго?

В одном из предыдущих постов я задался вопросом: можно ли иметь сознание без Эго?

После публикации у меня возник спор с читателем о том, что такое сознание, где начинается Эго и может ли одно существовать без другого. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что мы обсуждаем понятие, необходимость которого ещё толком не выяснили.

А зачем нам вообще нужно Эго?

Сейчас я читаю Мюррея Стайна, который объясняет основные идеи аналитической психологии Юнга. Он там приводит такой пример.

Допустим, я решил отправить письмо. Беру конверт, выхожу из дома и иду на почту. По дороге я могу встретить знакомого, захотеть прогуляться в парке или отвлечься на что-нибудь ещё. Но я продолжаю идти на почту и в итоге отправляю письмо.

Стайн объясняет это работой Эго. Именно оно удерживает намерение, расставляет приоритеты и помогает довести начатое до конца.

Звучит вполне убедительно.

А теперь другая ситуация.

В воскресенье вечером я решил, что с понедельника перестану есть сладкое. Решение твёрдое, намерение серьёзное. Но в понедельник прохожу мимо кондитерской, вижу пирожное, покупаю и съедаю.

Где в этот момент было моё Эго?

Если именно оно отвечает за намерения и волевые решения, почему не довело меня до дома без пирожного, как в первом случае довело до почты?

Может быть, Эго просто изменило решение? Вчера хотело похудеть, сегодня захотело пирожное. В конце концов, никто не обещал, что наши намерения должны оставаться неизменными.

Но возможен и другой вариант.

Я действительно хотел отказаться от сладкого. Однако на работе меня раскритиковал начальник. Я почувствовал себя полным неудачником, расстроился и пошёл за пирожным, чтобы заесть стресс.

В аналитической психологии Юнга существует понятие автономных комплексов — эмоционально заряженных психических образований, способных влиять на наши переживания и поведение, иногда вопреки сознательным намерениям.

Может быть, во втором случае дело не в том, что я передумал, а в том, что какое-то сильное переживание вмешалось в мои планы?

Мне кажется, я понял, зачем нам такое понятие, как Эго.

Возможно, оно нужно нам не просто для того, чтобы назвать центр сознания, а чтобы различать сознательную позицию человека и те психические процессы, которые могут на неё влиять.

Но возникает следующая трудность.

Сам Юнг считал Эго комплексом. Получается, мы имеем дело с одним комплексом, который взаимодействует с другими. И тогда совершенно непонятно, почему именно этот комплекс занимает особое положение и что позволяет ему управлять остальными — если он вообще ими управляет.

Собственно, с этим я и хочу разобраться.

Похоже, одного поста здесь не хватит. Поэтому попробую постепенно исследовать, что Юнг называл Эго, зачем ввёл это понятие и какую роль оно играет в нашей психической жизни.

Паутина или провода?

Сегодня утром повёз Роберта в детский сад.

Вышли из дома, уже почти сели в машину, и вдруг Роберт говорит:

— О, паутина!

Я начинаю недоумённо осматривать машину. Где он там паутину нашёл?

— Роберт, где?

Он показывает пальцем куда-то вверх, сквозь лобовое стекло.

Поднимаю голову и вижу провода, которые тянутся к нашему дому. Какие-то провисли петлями, какие-то переплелись между собой. И действительно, всё это напоминает огромную паутину.

Но я, не успев подумать, отвечаю:

— Нет, Роберт, это провода.

— Нет, это паутина!

И тут я ловлю себя на том, что только что сделал.

— Да, Роберт, правда, это паутина.

Помните мой пост про «Не хочу»? Там Роберт смотрел мультфильм, в котором на цыплёнка ехала машина, и повторял: «Не хочу».

Тогда я рассуждал о том, как важно не спешить объяснять ребёнку его собственные переживания, а просто принять то, что он пытается нам сообщить.

Сегодня произошла похожая история. Но здесь есть ещё один важный момент.

Представим три возможные реакции взрослого.

Первая: «Нет, это не паутина, это провода».

Мы сразу возвращаем ребёнка к фактической действительности, словно его воображение допустило ошибку, которую необходимо исправить.

Вторая: «Да, это паутина».

Мы принимаем образ ребёнка, входим в его фантазию. И на определённом этапе развития это совершенно естественно.

Маленький ребёнок может построить космический корабль из табуреток и отправиться на нём к далёким планетам. Не обязательно прерывать его путешествие сообщением, что перед ним всего лишь мебель.

Но ребёнок растёт. И вместе с ним должны развиваться способы, которыми он воспринимает действительность.

Для раннего детства характерны синкретические черты мышления: ребёнок может объединять вещи и явления на основании непосредственного впечатления, ещё не вполне различая существующие между ними объективные связи.

Это естественный этап развития. Но наша задача не в том, чтобы навсегда сохранить его мышление таким.

И здесь появляется третий вариант:

«Да, Роберт, как интересно! Провода действительно похожи на паутину. Но смотри, это всё-таки провода».

Мы не отнимаем у ребёнка его образ. Мы помогаем ему увидеть одновременно два плана: то, что существует во внешнем мире, и то, что рождается в его воображении.

Причём здесь очень важно чувствовать момент.

Если начать требовать от маленького ребёнка исключительно рационального восприятия, можно обесценить его фантазии, которые играют важную роль в развитии.

Но если по мере взросления мы так и не будем помогать ему различать воображаемое и действительное, мы тоже не выполним важную часть своей задачи.

Ведь развитие заключается не в том, чтобы навсегда остаться в мире фантазий. И не в том, чтобы однажды отказаться от него ради объективной реальности.

А в том, чтобы научиться свободно существовать в обоих мирах, понимая границу между ними.

Именно эта способность позволяет нам читать сказку Андерсена «Соловей» и видеть не только историю про императора и птицу, но и другие смыслы.

Мы можем узнать в императоре себя, не забывая при этом, что перед нами литературный персонаж. Можем увидеть в соловье образ свободы, прекрасно понимая, что в сказке это птица.

Можем смотреть кино и обнаруживать за сюжетом метафоры, не теряя связи с буквальным содержанием происходящего.

Мне кажется, в этом и заключается одна из важных задач взросления.

Научиться видеть мир таким, какой он есть, не утратив способности видеть в нём что-то ещё.

Чтобы, глядя на переплетение проводов, понимать, что это провода.

И при этом по-прежнему видеть паутину.

Steely Dan. Какая обычная музыка. Понравилась безумно!

— Держи, Саш, забирай. Купил себе, попробовал послушать — вообще не моё.

Отец протягивает мне двухдисковый сборник лучших песен Steely Dan. А я ужасно рад такому подарку.

Про Steely Dan я пытаюсь написать уже года три. Каждый раз кажется, что мне не хватает знаний, что рассказ получится неполным. Но я не музыкальный критик и просто хочу поделиться впечатлениями об одной из любимых групп.

Когда я только начинал собирать винил, много общался в тематических телеграм-каналах. И название Steely Dan я впервые услышал именно там.

И это не было единичным упоминанием малоизвестной команды. Steely Dan постоянно всплывали в разговорах: кто-то продавал пластинки, кто-то искал, кто-то отзывался с восторгом.

Музыкой я увлекаюсь с детства. Ещё в школе друзья подшучивали: какую группу ни назови, я обязательно начну про неё рассказывать, причём надолго.

Как же так получилось, что о Steely Dan я ничего не знал?

Это американская группа, пик популярности которой пришёлся на вторую половину 70-х. В США их альбомы продавались миллионными тиражами, но до меня эта музыка почему-то не добралась.

Похожая история случилась с Eagles. Долгое время я считал их группой одной песни — Hotel California. А потом обнаружил целый музыкальный мир.

Но вернёмся к Steely Dan.

В основе группы два человека: Дональд Фейген и Уолтер Беккер. На раннем этапе у них был полноценный состав, но постепенно Steely Dan превратились в студийный проект этих двух музыкантов.

Эти ребята были невероятными перфекционистами.

Для записи альбомов они приглашали выдающихся сессионных музыкантов. Причём подбирали исполнителей буквально для каждой песни. Если открыть список участников записи знаменитого альбома Aja, можно обнаружить, что музыканты перечислены отдельно для каждого трека: состав постоянно менялся.

В студийных кругах Steely Dan заслужили репутацию грозы сессионных музыкантов. Они могли часами записывать одну музыкальную фразу, пока не добивались идеального в их понимании результата.

Хороший пример — Марк Нопфлер, гитарист и лидер Dire Straits. Его пригласили записать партию для песни Time Out of Mind. Работа превратилась в многочасовое испытание, а в окончательной версии осталось всего несколько нот.

Чтобы было понятно, насколько это забавно: представьте, что вы пригласили Криштиану Роналду играть за свою футбольную команду, а потом выпустили его на поле на последние сорок секунд матча.

Но что же это за музыка?

Когда я впервые включил их альбом Aja, впечатление было странным. С одной стороны, слушать её невероятно приятно. Она какая-то уютная, мягкая, изысканная. Будто оказываешься в пространстве, из которого совершенно не хочется выходить.

А с другой — стоит попытаться разобрать это впечатление на составляющие, как возникает недоумение. Ни одна из них по отдельности не вызывает того восторга, который возникает от музыки в целом.

Для меня Steely Dan — прекрасный пример эмерджентности: целое не сводится к сумме своих частей.

Кажется, убери из записи одну ноту, один инструмент, какую-нибудь едва заметную особенность вокала Дональда Фейгина — он местами будто слегка шепелявит, — и всё. Магия исчезнет.

Всё вместе действует совершенно особенным образом. А по отдельности — ну, музыка и музыка.

И хочется сказать: «Какая обычная музыка. Понравилась безумно!»

Но музыка эта совсем не обычная. И реакции на неё бывают полярными: либо она невероятно нравится, либо вызывает полное недоумение. Где-то посередине, кажется, остаться невозможно.

На следующее утро после того, как отец отдал мне сборник, я поставил диск дома. Жена проходила мимо и сказала:

— Ой, какая прекрасная утренняя музыка!

А я вспомнил слова отца:

— Забирай, Саш. Не смог слушать. Вообще не моё.

Вот, пожалуй, в этих двух репликах для меня и заключается весь Steely Dan.

Музыка не разрешает противоречие. Она позволяет в нём находиться.

И поэтому альбом Marscape надолго поселился в моих наушниках.

Потому что, пока звучит музыка, ты продолжаешь парить.

Музыка, которая удерживает в воздухе

Примерно месяц назад со мной случилось удивительное музыкальное открытие.

Я постоянно слушаю что-то новое. Иногда это вызывает интерес, иногда нравится. Но чтобы произведение по-настоящему впечатлило и поселилось в моих наушниках на несколько недель — такого давно не было.

Речь об альбоме Marscape Джека Ланкастера и Робина Ламли, записанном в 1976 году.

Помните, я рассказывал, как продавец музыкального магазина посоветовал мне Snowy White, когда я попросил что-нибудь похожее на Ричарда Райта? На следующий день тот же вопрос я задал ChatGPT. И нейросеть поставила Marscape на первое место.

Я послушал. И пропал.

Заказал японскую промопластинку тех лет в отличном состоянии. Она уже заняла своё место в коллекции.

Но объяснить, что именно меня зацепило, я не мог. Да и не пытался. Мне хватало самого переживания.

Как-то я рассказал о находке Лёше. А сегодня мы вместе ехали на встречу с клиентом у меня в машине, и я вспомнил об этом разговоре.

— Слушай, давай поставлю тебе тот самый альбом.

Наши музыкальные вкусы лежат примерно в одной области. Поэтому мне хотелось поделиться с ним находкой.

Включил альбом на стриминге. Какое-то время мы ехали молча.

А потом Лёша спросил:

— Саш, а что тебе вообще нравится в этой музыке?

Он спрашивал с искренним интересом и уважением. Я понимал, что музыка ему не особенно понравилась. Но ему хотелось понять, что услышал в ней я.

И тут я впервые задумался. А действительно, что?

В этот момент звучала композиция With a Great Feeling of Love. Робин Ламли играл на фортепиано. Никакой цепляющей мелодии или эффектного риффа — просто отдельные ноты, складывающиеся в нечто удивительное, красивое, таинственное и немного тревожное.

До этого мои впечатления существовали на довербальном уровне. Я чувствовал, но не мог объяснить. А теперь понадобились слова.

И неожиданно они нашлись.

— Лёш, представь, что ты совершенно один находишься на Марсе.

Ты стоишь посреди невероятного марсианского пейзажа. Смотришь вокруг, и у тебя захватывает дух. Перед тобой красота, которую невозможно ни с чем сравнить. Ты испытываешь такое восхищение, что не можешь сдвинуться с места.

Но одновременно понимаешь, что совершенно один на чужой планете.

И тебя охватывает тревога. Давящее, невыносимое чувство одиночества. Тебе отчаянно хочется отсюда сбежать.

И вот что удивительно.

Ты настолько заворожён этим местом, что тебе всё равно, что ты здесь один. Но одновременно настолько сильно хочешь отсюда выбраться, что тебе всё равно, насколько прекрасен окружающий пейзаж.

Оба чувства существуют одновременно. Ни одно не отменяет другого.

Представь два огромных магнита, которые тянут тебя в противоположные стороны с одинаковой силой.

И благодаря одновременности этих воздействий ты начинаешь парить над поверхностью.

У тебя нет никакой точки опоры. Но ты можешь полностью расслабиться, потому что знаешь, что не упадёшь. Тебя удерживают в воздухе эти две противоположные силы.

Вот что я слышу в этой музыке.

А сегодня вечером меня осенило.

Название альбома — Marscape. По всей видимости, оно образовано от двух английских слов: Mars и landscape. Марсианский пейзаж.

Именно тот пейзаж, красотой которого я восхищаюсь, слушая эту музыку.

Но ведь Marscape можно услышать и иначе: Mars и escape. Побег с Марса.

Даже в названии альбома сошлись два противоположных движения — одно навстречу невероятной красоте, а другое прочь от неё.

Я не знаю, закладывали ли музыканты такую игру смыслов. Но сначала я почувствовал эти два движения в музыке, а потом обнаружил их в названии.

Возможно, великие музыкальные произведения отличаются от просто хороших в том числе способностью вызывать у нас одновременно противоположные чувства.

Не только радость или печаль. Не только восторг или тревогу. А всё это вместе, без необходимости выбирать что-то одно.

Ведь одно дело — снять с человека одежду.

И совсем другое — снять простыню с привидения.

Человек-привидение

В какой-то момент я начал замечать, что в жизни, литературе и на супервизиях встречаются похожие человеческие структуры. Не одинаковые поступки или характеры, а повторяющиеся способы существования.

Я собираю такие наблюдения в своеобразную коллекцию образов. Когда начинаешь узнавать структуру, можно выдвигать гипотезы о том, как она устроена и как с ней работать.

Одну из них я называю «человек-привидение».

Помните привидение из детского мультфильма? Белая простыня с двумя прорезями для глаз.

Кажется, что простыня нужна ему, чтобы спрятаться. Но всё наоборот: привидение невидимо.

Простыня нужна, чтобы сделать его видимым.

Набросили её — появились голова, плечи, туловище. Сняли — и мы не увидим скрытого под ней лица. Мы вообще никого не увидим.

Здесь интересно вспомнить юнгианскую Персону — социальную маску, через которую человек взаимодействует с окружающими.

Я представляю её как одежду: снимаем толстовку — под ней футболка; снимаем футболку — тело. Один слой скрывал другой.

А у привидения простыня ничего не скрывает. Она создаёт фигуру.

Что, если иногда человек примеряет роли не для того, чтобы показать определённую сторону себя, а чтобы вообще обрести очертания?

Представьте человека, который приходит к строителям и сообщает, что он сам строитель. Разговаривает с дизайнером — и оказывается, что он тоже дизайнер. Попадает в компанию музыкантов — и выясняется, что он всю жизнь занимался музыкой.

На первый взгляд это обычная смена Персон. Но есть одна тонкость.

Когда я прихожу к строителю, мне не нужно становиться строителем. Я могу оставаться предпринимателем, который нанял специалиста для решения своей задачи.

А что, если другой человек заимствует у окружающих не просто роли, а саму возможность быть кем-то?

Тогда каждая встреча позволяет набросить на себя очередную простыню.

Иногда такой простынёй может стать даже привычка. Например, употребление алкоголя постепенно превращается в целую идентичность: «Я человек, который любит выпить». Хотя, конечно, зависимость возникает не ради приобретения идентичности.

Или татуировки. А вдруг иногда человек буквально пытается нарисовать себя на собственной коже? Причём изображение, которое в двадцать лет казалось точным выражением себя, в сорок может восприниматься совершенно иначе.

Разумеется, ни татуировки, ни привычки, ни смена увлечений сами по себе ничего не говорят о человеке-привидении.

Меня интересует другое.

Что происходит, когда очередная простыня исчезает?

Виктор Цой работал кочегаром в ленинградской «Камчатке». Такая работа оставляла время для музыки.

А у меня был сотрудник, тоже музыкант, который однажды решил уйти из рекламного производства на конвейер.

У нас каждый день приходилось придумывать новые решения. Он объяснял: «На работе я весь день думаю. Прихожу домой — а для собственной музыки уже не осталось ни сил, ни идей».

Ему хотелось зарабатывать на жизнь повторяющейся работой, а творческую энергию сохранять для своих песен.

Получается, внешне однообразная работа может освобождать пространство для насыщенной внутренней жизни.

Но представим другого человека.

Он приходит на производство, где изо дня в день нужно выполнять одни и те же операции. Нельзя отвлечься на телефон, посмотреть короткие видео, подхватить новое впечатление.

Нужно просто работать.

Снова и снова.

И это оказывается невыносимым.

Причин может быть множество. Но меня интересует одна гипотеза.

А что, если для одного человека монотонность освобождает место для собственной жизни, а другого лишает возможности постоянно примерять что-то новое?

Нечего на себя нацепить. Некем стать.

И вместо свободы он обнаруживает звенящую тишиной пустоту.

Конечно, отношение к монотонной работе ничего не доказывает об устройстве личности. Это лишь мысленный эксперимент.

Вопрос не в количестве ролей и не в том, как часто человек их меняет.

Вопрос в том, может ли он продолжать ощущать себя собой, когда очередная роль исчезает.