ПОПАДАНЧЕСТВО, АЛГОРИТМЫ И ТУМАН

Часть 2. Герой, который тонет
Для начала — чуть-чуть о не литературе. О жизни.
Многие путают деньги и власть. Бегут за деньгами, надеясь, что они дадут власть над своей жизнью. Нет, они дадут порабощение искусами. Утянут цель во мглу, оставив в руках инструмент — но для чего?
Погоня за инструментом вместо цели превращает жизнь в бег по кругу. Попаданчество как поджанр — это как раз оттуда. Там в руках героя молоток, а весь мир — гвозди. И поехали: бум, бум, бум.
Все побежали — и я побежал (уже точно с)
Герой социальной фантастики прошлого — другой.
Он оттуда, из времен после волны pulp-fiction 50-х — и вплоть до конца 70-х. Мир тогда тоже стоял на сломе эпох. Экономическая доминанта, которая была заложена после Второй мировой — иссякла уже началу упомянутых 70-х (особенно на Западе). И перед героем книг стояли совершенно понятные вопросы: что дальше, если сейчас — плохо?
Но тогда в их арки встраивались совершенно другие приоритеты. Герой, который «получил силу и тонет под ее тяжестью» — один из них, и это не только литературный приём. Это портрет поколения, пытающегося ухватить рычаг, который уже не работает так, как написано в учебниках. Но человек хотя бы видел цель — сделать, как раньше, перепрыгнуть через трудности. Отсюда и взрыв «космической» НФ с атомными звездолётами. Эскапизм не воспроизводился как личный побег — бежать должно было все человечество.
Нефиговая задача для автора НФ, да?
А вот попаданчество — это легко. Оно тут выступает как шлем виртуальной реальности: даёт иллюзию контроля, когда реальность наказывает за попытки его удержать.
Культурная почва и гибриды, и почему это вылилось в сериалы
Отечественная фантастика середины и конца прошлого века своими ногами стоит в основном, на зарубежной литературной базе. Советская НФ развивалась в диалоге с англоязычной традицией и локальными идеологиями. Количественно пласт ограничен, но влияние на русскоязычного читателя, разумеется, велико. Но — повторюсь — база для советской НФ ковалась за рубежом, поэтому я и ругнулся словом pulp-fiction. И оно является одним из поджанров внутри обширнейшего понятия fiction-book — художественная литература в общем смысле.
Русскоязычное поле fiction-book давно подготовлено для волны литературного фастфуда. Альтернативки и «попаданцы» росли в 1990–2000‑х, затем смешались с литRPG и ранобэ 2010‑х. Получился эдакий гибрид: комфортная иерархичность бояръ‑эстетики + динамичная анимешная ролевка + геймерская прогрессия с ачивками.
Тут играет роль демография площадок — это перекрёсток мужской аудитории (неважно, какого пола ГГ книги), мобильного чтения на ходу и аддикции к игре. Всё это повышает вес тех проектов, которые легко сериализуются. Отсюда и миллионные просмотры тайтлов, где после слова «Том» идет двухзначная цифра.
Я буду честен и скажу прямо: мне вкусы читателей «попаданчества» чужды. Как и весь поджанр как таковой. Я вообще очень мало фастфуда потребляю.
Но, сказавши А, надо сказать и Я: дело вообще не во вкусе, а в том, что иногда называют гомеостазом ожиданий. Мозг человека любит возвращаться к знакомым профилям ощущений — сенсорным и нейросенсорным паттернам. Найдя свою «еду утешения», человек часто хочет повторения. Платформа, умеющая мерить и усиливать повторение, неизбежно выпрямляет поток к тому, что предсказуемо работает. По наблюдениям, у значительной части аудитории 35+ растёт запрос на сериализуемые, одноформатные тексты.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...