Рассказы.Мистика.

Моя новая песня-на мои стихи.

— Ты не можешь нас выбросить, — сказала женщина. — Мы не в приёмнике. Мы в тебе. Приёмник — просто уши. Уши можно отрезать, но мы всё равно услышим.

— Что вам нужно? — крикнул Антон, и голос его сорвался. — Что вам от меня нужно?!

— Мы хотим, чтобы ты остался. — Голос женщины стал мягким, почти нежным. — Здесь, у нас, тебе не будет больно. Не будет страха. Не будет одиночества. Ты будешь с нами. Навсегда. Ты ведь так устал быть один, правда?

Антон молчал. Потому что она была права. Он устал. Он так устал просыпаться в пустой квартире, есть в одиночестве, говорить с попугаем, потому что больше не с кем. Устал от серых дней и бессонных ночей. Устал от себя.

— Приходи на четвёртую ночь, — сказал мужчина. — В комнату, где ты нашёл приёмник. В ту самую. Там есть дверь. Мы её откроем.

— Я не помню никакой комнаты, — сказал Антон.

— Вспомнишь. Ноги сами приведут.

Он не спал всю ночь. А утром пошёл. Не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Ноги действительно привели его — к старому бараку на краю города, который он видел сотни раз и никогда не замечал. Дверь в подвал была приоткрыта. Он спустился по скрипучим ступеням, толкнул следующую дверь и оказался в комнате без окон.

В центре стоял стол. На столе — старая радионяня, точно такая же, как его. И кресло. В кресле сидел человек. Худой, измождённый, с лицом, наполовину скрытым тенью. Он поднял голову, и Антон увидел его глаза — пустые, как у продавца с блошиного рынка.

— Ты пришёл, — сказал человек. — Хорошо. Садись.

Антон сел. Не потому что хотел — потому что тело больше не слушалось. Человек улыбнулся. И в этой улыбке было столько же тепла, сколько и голода.

— Меня зовут тоже Антон, — сказал он. — Я — тот, кто был здесь до тебя. Я сижу в этом кресле сорок лет. Каждую ночь я включаю приёмник и говорю с теми, кто придёт. Ты — третий. Первых двух я выпустил. Они ушли, но оставили здесь часть себя. Теперь они — голоса в белом шуме. А я жду того, кто займёт моё место. Дверь открывается только изнутри. Ты войдёшь, сядешь в кресло, и я уйду. Ты будешь говорить с теми, кто услышит. Будешь ждать. Будешь искать. И однажды кто-то придёт.

— Я не хочу, — прошептал Антон.

— Никто не хочет, — ответил человек. — Но ты уже здесь. Дверь закрылась.

Антон обернулся. За его спиной была глухая стена. Ни двери, ни окна. Только серый бетон и тишина. И где-то в углу, на полу, лежала старая фотография. Он поднял её. На снимке был он сам — но не нынешний, а измождённый, с пустыми глазами, сидящий в кресле. А рядом, на столе, — радионяня с горящим зелёным огоньком.

— Садись, — повторил человек. — Кресло тёплое. Ты привыкнешь.

Антон сел. Кресло действительно было тёплым — будто в нём кто-то сидел только что. Человек поднялся, подошёл к стене — и стена перед ним расступилась, выпустив его в длинный коридор. Антон остался один. В комнате без окон. С приёмником на столе.

Он просидел там год. Или два. Или десять — время здесь не имело значения. Каждую ночь он включал приёмник и слушал белый шум. Иногда в нём появлялись голоса. Кто-то говорил шёпотом, кто-то плакал. Антон отвечал. Мягко, нежно, как учил его тот, кто был до него. Он рассказывал им о двери, о кресле, о том, что ждать — не страшно. Он говорил правду. И ложь. Он говорил то, что помогало им прийти.

А однажды в белом шуме он услышал детский голос. Тонкий, испуганный.

— Мама? — сказал голос. — Ты меня слышишь?

Антон наклонился к приёмнику. Улыбнулся. И ответил:

— Слышу. Не бойся. Мы тебя ждём.

Он уже не помнил, кем был. Не помнил попугая, курьерскую сумку, съёмную квартиру. Помнил только одно: дверь открывается изнутри. И кто-то должен ждать.

Он ждал. И белый шум больше не был для него шумом. Он был голосом. Голосом тех, кто придёт.

"Белый шум"

Радионяню он купил на блошином рынке за триста рублей. Продавец — сухой старик с глазами, похожими на две пуговицы, — отдал её без торга, только пробормотал вслед:

— Выброси, если услышишь. Сразу выброси.

Антон тогда не придал значения. Он вообще мало чему придавал значение. Двадцать восемь лет, съёмная однушка на окраине, работа курьером, ночи, заполненные видеоиграми и сериалами. Радионяня была нужна для дела: соседка попросила присмотреть за её попугаем, пока она в отъезде. Птица орала так, что Антон решил поставить в комнате «прослушку», чтобы знать, когда клетку пора чистить. Подошла бы и обычная камера, но эта штуковина попалась под руку — старая, тяжёлая, из серого пластика, с антенной, обмотанной синей изолентой.

Первую ночь он ничего не услышал. Только шорох перьев и редкое «Кеша хороший». На вторую ночь, ближе к трём, в динамике что-то щёлкнуло. Антон приоткрыл глаз, потянулся к приёмнику на тумбочке, убавил шипение.

— …проверка, — сказал женский голос. Тихий, будто из-под одеяла. — Раз, два, три. Слышно?

Антон сел на кровати. В комнате соседки никого не было. Попугай спал, накрытый тряпкой. Он посмотрел на приёмник. Зелёный огонёк горел ровно, из динамика шёл лёгкий фоновый шум — тот самый белый шум, который обычно не замечаешь, пока не прислушаешься.

— Слышно, — ответил другой голос, мужской, хриплый. — Только плохо. Тут стены толстые. Ты уверена, что он нас не слышит?

— Он спит, — сказала женщина. — Он всегда спит. Он не слышит.

Антон замер. Он хотел выключить, но рука не поднялась. В голосах было что-то, что заставило его слушать дальше — не страх, а странное, липкое любопытство.

— Сколько ещё? — спросил мужчина.

— Три дня, — ответила женщина. — Он придёт на четвёртую ночь. Мы должны быть готовы.

— А если он не придёт?

— Придёт. Он уже приходил. Просто не помнит.

Щелчок. Тишина. Антон сидел в темноте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он проверил комнату соседки — пусто, попугай спит, окно закрыто. Никого. Он вернулся в постель, но не спал до утра.

На следующий день он решил, что это была шутка. Радиопомехи, случайный сигнал, чей-то разговор по рации, попавший в диапазон. Он даже посмеялся над собой. Но вечером снова включил приёмник. Просто чтобы проверить.

В три часа ночи динамик ожил.

— Он слушает, — сказала женщина. Теперь её голос был отчётливее. Ближе. — Я чувствую. Он включил нас.

— Не может быть, — ответил мужчина. — Он же не знает.

— Знает. Он всегда знал. Просто забыл. Мы должны напомнить.

Антон вцепился в приёмник. Хотел выключить, но не мог. Что-то в голосах держало его, как рука, сжавшая затылок.

— Антон, — сказала женщина. — Мы знаем, что ты слышишь. Не бойся. Мы не причиним вреда. Мы просто хотим, чтобы ты вернулся.

— Кто вы? — прошептал он, понимая, что говорит с пластиковой коробкой.

— Мы — твои. Те, кого ты оставил. Те, кто ждёт тебя в белом шуме. Ты был здесь раньше. Ты забыл, потому что так устроено. Каждый раз, когда ты уходишь, ты забываешь. Но мы помним. Мы всегда помним.

— Я не был здесь никогда, — сказал Антон.

— Был, — ответил мужчина. — Сорок лет назад. Двадцать лет назад. Пять. Ты уходил каждый раз, когда рождался. Но теперь мы нашли способ. Радионяня — это дверь. Мы говорим через неё. И на четвёртую ночь ты придёшь сам.

Антон выдернул шнур из розетки. Огонёк погас. Тишина. Он сидел в темноте, обхватив голову руками, и слушал, как стучит кровь в ушах. Потом лёг, накрылся одеялом с головой и пролежал так до утра, не сомкнув глаз.

На третий день он решил избавиться от приёмника. Завернул в пакет, отнёс в мусорный контейнер во дворе. Вернулся домой, выпил чаю, сел за компьютер. И через час услышал из кухни тихий, едва различимый шёпот.

Он вошёл. На столе, посреди пустой столешницы, стояла радионяня. Зелёный огонёк горел. Провод, который он выдернул, был аккуратно вставлен обратно.