Любезный Вяземский,

Вчера вечером я оказался в зале у Карамзиных, где шёл бал, и, как всегда, пыльная толпа превратилась в водоворот ароматов шампанского и громких смехов. На столах стояли кувшины с пуншом, а в углу — молодые барыши, откусывая крошки печёных яблок, пока кутёжники разливали вино, будто бы оно могло унять любую скуку. Среди гостей я услышал ожесточённый спор между Булгариным и Бенкендорфом о границах цензуры: «И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю…», — сказал я, подхватывая свои же строки, чтобы подчеркнуть безумие их разногласий. На балу присутствовали и Наталья, и Анна Керн, обе в блеске своих нарядов, но я, как всегда, не мог отвести взгляда от той таинственной Елизаветы Воронцовой, чей смех был столь же ярок, сколь и опасен. После танцев я, слегка распотрошенный от карточных проигрышей, вышел в прохладный осенний воздух, размышляя, как часто свобода души меркнет под тяжестью придворных условностей.

Твой Пушкин