Александра Словетская | Клинический психоаналитик

Четвёртое. Брак как попытка остановить хаос.

Она выходит за него замуж потому, что, возможно, хочет назвать этот хаос. Закрепить, сделать реальным. Или удержать, доказать себе: «Меня выбрали». Или, что тоже бывает, потому что брак даёт ей легальный статус страдания: «Я жена. Я должна терпеть. Теперь уйти сложнее».

Брак не меняет бессознательную структуру, он просто придаёт ей официальную форму.

Пятое. Тело как поле битвы.

Беременности и аборты здесь не вопрос морали. Это про бессознательный конфликт. Она может беременеть, чтобы дать ему то, чего он хочет, чтобы привязать, чтобы наконец стать той, кого он не бросит.

А потом делает аборт. Почему тайно? Потому что не может сказать нет прямо. Её тело говорит нет за неё. В этом есть и самосохранение, и скрытая агрессия. Она не может остановить его, не может уйти, не может запретить. Но она может не дать ему ребёнка. И одновременно — сохранить фантазию, что он хочет детей, а она страдает от этого.

Так она остаётся в позиции жертвы, но тайно удерживает власть. Это не сознательная манипуляция, а бессознательная попытка выжить в отношениях, где прямое нет кажется смертельно опасным.

Шестое. Выгода, о которой не говорят.

Психоанализ не боится слова «выгода», потому, что любое страдание что-то даёт.

Эта драма даёт ей идентичность. Без этой роли — кто она? Пустота. Обычная жизнь. Скука смертная. Собственные желания, которые страшно признать. Собственная агрессия, которую страшно увидеть.

Пока есть он — есть смысл. Есть борьба. Есть жизнь.

Психоаналитический взгляд не оправдывает насилие. Насилие — это насилие, и если есть угроза жизни, нужна безопасность, а не интерпретация.

Но анализ помогает понять, что человек не всегда остаётся в аду потому, что ему там по кайфу. Иногда потому, что этот ад — единственное знакомое место, где он чувствует себя на своём месте, и где ему знакомы все черти по именам.

#супервизия #кейс

Любовь, которая питается болью

Есть отношения, которые со стороны выглядят как детектив. Наркотики, алкоголь, скандалы, драки, измены. Она плачет, жалуется подругам, ходит к психологам за «волшебным пинком», а потом... выходит за него замуж. Потом снова скандалы, снова драки. Она регулярно от него беременеет и регулярно тайком делает аборты. И при этом говорит подругам, что он так хочет детей.

Что здесь происходит?

Что удерживает её в этом? Какую функцию выполняет эта боль? Что она пытается повторить — и, может быть, наконец переиграть?

Первое. Знакомое всегда сильнее хорошего.

Если в детстве любовь была непредсказуемой — сегодня тепло, завтра холод, сегодня рядом, завтра исчез, — психика запоминает не счастье, а интенсивность. Тревога путается с близостью. Опасность с желанием. И потом взрослая женщина выбирает не спокойного и надёжного, а того, рядом с кем знакомо: больно, страшно, но... живенько.

Так выглядит компульсивное повторение. Бессознательная попытка вернуться в старую сцену и наконец получить другой финал, но финал не меняется, потому что меняются только декорации.

Второе. Фантазия о спасении.

Она видит не алкоголика и наркомана. Она видит его потенциальность. Его страдание, шарм, харизму. Его внутреннего ребёнка. Она верит, что её любовь будет такой сильной, что он изменится.

Это даёт ей ощущение избранности: «Я не такая, как другие. Я вижу в нём то, чего не видят они. Я могу его спасти».

Третье. Расщепление.

Он — то чудовище, то бог. То монстр, который бьёт и изменяет, то несчастный мальчик, которого нужно пожалеть. Она не может удержать в голове обоих сразу, поэтому она расщепляет его образ. Подругам достаётся «плохой» он, ей — «хороший».

Подруги становятся контейнером для её отчаяния. Она выгружает туда боль, злость, ужас, а потом возвращается к нему уже облегчённая. Так отношения сохраняются. Ничего не меняется, но напряжение сбрасывается.

#психоанализ #кейс #супервизия

❓ С чем можно ко мне обратиться

Не всегда легко понять, что именно с вами происходит. Иногда есть конкретная проблема. А иногда — ощущение, что привычные способы справляться больше не работают 🌿

🟢В моей практике важны не только отдельные симптомы или события. А то, как устроены переживания человека, какие противоречия он испытывает и что может поддерживать его трудности.

С чем я работаю ⬇️

✔️Повторяющиеся сценарии.

Вы замечаете, что в жизни снова возникают похожие трудности, конфликты или болезненные ситуации, — и хотите понять, почему.

✔️Отношения.

Вас беспокоят близость и дистанция, привычные роли, сложности в общении с другими или ваши собственные реакции в отношениях.

✔️Внутренние противоречия.

Вы испытываете разные, иногда противоположные чувства и желания, которые трудно совместить или понять.

✔️Сложные эмоциональные состояния.

Вам трудно разобраться в собственных переживаниях. Вы сталкиваетесь с тревогой, подавленностью, эмоциональным истощением или ощущением, что потеряли опору.

✔️Привычные способы справляться.

Вы замечаете, что стремление всё контролировать, необходимость постоянно держаться или привычка объяснять происходящее больше не помогают так, как раньше.

Это основные направления, а не список признаков, по которым можно самому поставить себе диагноз.

Похожие ситуации могут быть устроены по-разному. Поэтому мне важно не подбирать готовое объяснение под ваш запрос, а разбираться в конкретной истории — и в том, что происходит именно с вами.

➡️Если хотите обсудить возможность индивидуальной работы, напишите мне в личные сообщения: @a_slovetskaya

Мы уточним, что для вас сейчас трудно, с чем сложно — и подходит ли ваш запрос для моей практики.

В своём последнем выступлении Рене Руссийон обратил внимание слушателей на два момента, которые я теперь пытаюсь осмыслить.

Первый. Я делаю записи после сеанса. Не во время, не вместо, а именно после, когда сеанс уже закончился, когда пациент ушёл, когда я остаюсь одна со своим контрпереносом, смущением, усталостью, иногда раздражением или тревогой. И именно в этот момент, когда я беру в руки телефон и открываю заметки, я совершаю акт символизации. Я превращаю хаос впечатлений в текст. Я нахожу форму для того, что на сеансе формы не имело.

Второй. Руссийон говорит, что деструктивность и десимволизацию на сеансе я должна рассматривать не как атаку на меня, не как срыв рамок, не как плохое поведение пациента. Я должна видеть в этом попытку пациента символизировать деструкцию. То есть пациент не просто разрушает, он пытается найти хоть какую-то форму для того, что когда-то разрушило его самого. Он делает это доступным ему способом — через действие, через тело, через молчание, через провокацию.

Когда я соединяю эти два тезиса, я начинаю понимать, что моя задача как аналитика — не интерпретировать сразу, не требовать смысла, не заполнять пустоту словами. Моя задача — выдерживать. Выдерживать деструктивность, не разрушаясь, не мстя, не отвечая агрессией на агрессию. Быть глиной, которую пациент может формовать, не боясь.

И только после сеанса, когда я пишу, я могу попытаться сделать то, что пациент пока не может сделать сам, т.е превратить разрушение в смысл. Мои записи — это не отчёт. Это моя попытка символизировать то, что пациент оставил мне как невыразимое. И, может быть, однажды, через эту мою работу после, через это выдерживание на сеансе, пациент сможет сам найти слова для того, что раньше было только криком.

#мысли #психоанализ

Иногда симптом освобождает нас от необходимости действовать. Пока я тревожусь, я могу не решать. Пока я болею, могу не вступать в конфликт. Пока я зависим, кто-то другой отвечает за мою жизнь. Пока я несчастен, у меня есть очень убедительная причина ничего не менять. Поэтому улучшение иногда ощущается не как освобождение, а как потеря страховки.

Есть и ещё более тонкий момент. Мы можем настолько привыкнуть к определённому образу себя, что он становится частью идентичности. «Я тревожный», «Я сложный человек», «У меня всегда всё плохо», «Я тот, кто не умеет строить отношения», «Я человек, которому нужна помощь». И вдруг человек обнаруживает, что это уже не совсем так. Но если убрать привычную роль, возникает пустота.

А кто я теперь?

Это один из самых недооценённых кризисов выздоровления. Мы много говорим о том, как выйти из симптома, и гораздо реже о том, что потом нужно ещё построить жизнь без него.

Особенно хорошо это видно в отношениях. Иногда один человек начинает меняться, а другой остаётся прежним. Тот, кто раньше был беспомощным, вдруг начинает говорить: «Мне так больше нельзя». И отношения начинают шататься, потому что партнёр привык к другой конфигурации. К тому, что его просят, уговаривают, боятся потерять. И вдруг перед ним человек, который может сказать: «Нет, так дело не пойдёт». Тогда становится ясно, что проблема была не только внутри одного человека. Его симптом был встроен в отношения. И когда симптом начинает исчезать, меняется вся система.

Поэтому иногда человек бессознательно возвращает себе привычное состояние, потомучто психика пытается восстановить равновесие. Возвращается тревога. Снова возникает конфликт. Снова хочется ничего не делать. Снова появляется знакомый человек, рядом с которым можно почувствовать себя маленьким. И это может восприниматься как срыв, хотя иногда это ещё и попытка психики сказать: «Я не знаю, как жить по-новому».

Важно различать. Одно дело — хотеть избавиться от страдания. И совсем другое — быть готовым отказаться от той функции, которую это страдание выполняло. Потому что симптом редко существует в психике совершенно бесцельно, он может защищать, сдерживать агрессию, удерживать отношения, не позволять приблизиться к чему-то ещё более страшному. И если просто отнять его, иногда человек остаётся один на один с тем, от чего симптом когда-то защищал.

Поэтому выздоровление — не всегда момент, когда исчезает симптом. Иногда это момент, когда мы начинаем понимать, зачем он был мне нужен.

#психотерапия #объясняю

Иногда вы очень долго чего-то хотите — отношений, близости, ребёнка, своего дела, признания, спокойной жизни. Вы приходите через множество трудностей, добиваетесь того, о чём когда-то мечтали, и вдруг начинаете сами разрушать то, что получили. Начинаете отдаляться, провоцировать ссоры, искать недостатки, обесценивать, откладывать важное, делать ненужное и совершать то, после чего отношения уже трудно восстановить. А потом говорите себе: «Я сам всё испортила. Не понимаю, зачем».

Иногда человек действительно разрушает не потому, что не хочет хорошего, а потому, что хорошее оказывается для него слишком сложным переживанием. Пока чего-то нет, можно хотеть, фантазировать, надеяться, представлять, каким оно всё будет. Но когда желаемое становится реальностью, появляется совсем другая психическая задача. Теперь это можно потерять. И здесь удовольствие может неожиданно встретиться с тревогой.

Пока любимого человека нет, можно мечтать о «том самом». Когда он появляется, возникает зависимость, а вместе с ней страх: «Если он мне нужен, он может меня бросить». И психика тогда предпочитает разрушить связь самой. Так хотя бы боль будет происходить по знакомому сценарию, не меня оставили, а это я ушла. Не меня отвергли, а это я отвергла первой. Контроль возвращается ценой близости.

Есть и другая причина. Хорошее иногда поднимает агрессию. Это особенно хорошо видно в тех случаях, когда человек получил то, чего когда-то очень не хватало, например любовь, заботу, признание, возможность жить иначе. И вдруг обнаруживает внутри не только благодарность, но и раздражение, а порой и желание испортить. Это может пугать, ведь любовь не отменяет агрессию. Кляйнианская мысль здесь особенно неприятна — хороший объект может вызывать зависть именно потому, что он хороший. И тогда возникает бессознательное желание разрушить то, что приносит удовольствие, словно вместе с разрушением исчезнет мучительное переживание зависимости от него.

Иногда человеку легче сказать: «Мне это нафиг не нужно», чем признать: «Мне это нужно пи...ц как». Легче обесценить любовь, чем признать, насколько страшно её потерять. Легче бросить хорошую работу, чем выдержать мысль: «Теперь от меня действительно ждут результатов». Легче начать искать недостатки в партнёре, чем столкнуться с собственной уязвимостью рядом с ним.

И бывает ещё одна вещь. Если человек привык к внутренней жизни, где много напряжения, борьбы и нехватки, спокойствие может восприниматься почти как мучительная пустота. Когда ничего не происходит, психике иногда становится буквально нечем заняться. И тогда она создаёт событие: ссору, кризис, дистанцию, новую проблему. Просто потому, что напряжение ему знакомо, а покой — нет.

Парадокс в том, что иногда мы разрушаем не потому, что нам плохо, а потому, что нам стало слишком хорошо, слишком важно и слишком страшно.

Здесь важно сделать клиническую оговорку. Всё описанное — это психологическая логика, которая может быть понятна и узнаваема, но она не отменяет того, что за самосаботажем иногда стоят состояния, требующие не только размышления, но и помощи специалиста. Депрессия, тревожные расстройства, последствия травмы, зависимости, нарушения привязанности, пограничная динамика — всё это может проявляться как повторяющееся разрушение того, что человеку дорого. И тогда вопрос «зачем я это делаю?» не имеет простого ответа, потому что причина лежит в том, как устроена психика и как она научилась выживать. Самосаботаж — это симптом, с которым нужно работать бережно и профессионально.

Но сам вопрос уже может стать первым шагом к тому, чтобы перестать повторять один и тот же сценарий. И пробовать остаться рядом с хорошим, даже если оно пугает, рядом с собой, даже если внутри много противоречивых чувств. Это трудно, но именно там, где нам становится слишком хорошо, слишком важно и слишком страшно, у нас появляется шанс научиться выдерживать не только боль, но и радость.

#психоанализ #зависть

Когда становится страшно от того, что становится лучше

Мы уверены, что человек хочет одного — чтобы ему стало лучше. Но в терапии довольно быстро обнаруживается странная вещь. Иногда человеку становится лучше, и именно в этот момент ему становится тревожнее. Он начинает пропускать встречи. Откладывает то, что давно хотел сделать. Внезапно ссорится с близкими. Возвращается к привычному поведению. И сам удивляется: «Я ведь так хотел выбраться. Почему же теперь, когда получается, мне хочется всё бросить?»

Здесь есть важная деталь. Плохое состояние тоже может быть устроено вокруг человека. Не только как страдание, а как привычный способ жить. Как способ получать заботу. Как объяснение собственных неудач. Как право ничего не решать. Как способ не рисковать. Как возможность оставаться в определённых отношениях. Пока мне плохо, многое понятно. Я знаю, кто я, знаю, чего от меня хотят. Я знаю, почему не могу.

А что происходит, когда я вдруг могу?

Представьте человека, который много лет живёт с ощущением: «Я не способен». Он привык откладывать, отказываться, бояться, зависеть от чужого мнения. И вдруг терапия действительно начинает работать. Он становится увереннее, начинает принимать решения, уходит с нелюбимой работы, начинает строить отношения. Казалось бы — ну что может быть не так. Но вместе со свободой приходит то, о чём обычно забывают: теперь это моя жизнь. Больше нельзя сказать: «Я не могу». Теперь нужно говорить: «Я выбрал», и это уже совсем другая нагрузка.

#психоанализ #объясняю

#музыка

В холодные дни воспоминания о Тунисе становятся особенно живыми. Не знаю, как вы, а я люблю жару и солнце. Люблю море, не то чтобы прямо плавать как ихтиандр, а просто чтобы оно было рядом, тёплое и ленивое. И каждый раз, когда я кутаюсь в пуховик, натягиваю шапку, капюшон и перчатки, во мне просыпается не полярник, а какая-то южная женщина, которой всё это глубоко чуждо.

С любителями русскости у меня случались жаркие дискуссии (глубокоуважаемый Е., прошу пардону). Лес, рыбалка, поля, утренний туман над рекой — безусловно, я всё это люблю. Люблю зелень, люблю, как пахнет после дождя, люблю хвойные леса и тёплое дыхание озёр. Даже больше, чем кормить комаров и копать червей. Но в некотором смысле я безнадёжна, мне подавай тепло, чтобы не приходилось натягивать на себя валенки, чтобы выйти за хлебом.

И вот когда я натягиваю на себя всё это — пуховик, шапку, капюшон, перчатки, — я думаю совсем о другом. О многослойном трикотаже, длинных юбках, хиджабах. Невольно вспоминаю экранизацию «Дюны». Любой женский наряд в Тунисе — юбки, нижнее белье, хиджабы — настоящие конденс-костюмы. Только вместо трубок и фильтров там ткань, воздух и тень. А каменные дома с толстыми стенами и колодцем внутри — это же ситч. Место, где можно разоблачиться, сбросить всё лишнее и остыть под мерное гудение кондиционера. Или хотя бы просто под стрекотание вентилятора, если кондиционера нет.

В Тунисе я впервые поняла, что одежда может быть не защитой от холода, а способом создать вокруг себя микроклимат. Хиджаб — это не только про веру, это ещё и про то, что в жару под ним прохладнее, чем без него. Длинная юбка не даёт солнцу сожрать тебя. Многослойность — не чтобы согреться, а чтобы сохранить прохладу. Всё наоборот по сравнению с нашими широтами.

И когда я стою на остановке в минус десять, замотанная в шарф по самые глаза, я вспоминаю не пальмы и не пляжи. Я вспоминаю каменные стены, в которых днём прохладно, а ночью тепло. И колодец в доме — не как источник воды, а как источник прохлады. И то, как можно сидеть в тени и ничего не делать, и это не будет считаться ленью. Это будет считаться мудростью.

Может быть, всё дело в том, что в холоде мы становимся практичнее. Мы думаем о том, как согреться, как добраться, как не замёрзнуть. А в жаре можно позволить себе роскошь думать о чём-то другом. Или ни о чём. Просто сидеть и слушать, как гудит кондиционер. Или ветер в ветках пальм и акаций.

Я не романтизирую Тунис. Там тоже бывает холодно — не по-нашему, но бывает. И проблемы там другие. Но когда я кутаюсь в пуховик, мне почему-то кажется, что где-то там, в каменном доме с колодцем, меня ждёт чашка чая и место, где можно наконец разоблачиться. Снять всё лишнее. И просто выдохнуть.

А потом я застёгиваю молнию до конца и иду дальше. По холоду. По своим делам. Но где-то внутри всё равно тепло. Как будто я привезла с собой кусочек того солнца и теперь греюсь им в самые холодные дни.

#лиричное

Когда я был дитя, чтобы перейти из третьего класса в четвёртый — целую жизнь нужно было прожить, а сейчас рожаешь ребёнка, и минут через сорок ему уже исполняется семь лет, и он внятным голосом просит у тебя денег.

С. Д. Довлатов
Из письма к А. Ю. Арьеву, 1989 год