Души людей сотканы нитями пересечений

В звенящей темноте под стук задыхающего сердца снова слышится звук открывающегося чемодана. Замочки сумок брынчали, словно напоминая, что нет ничего более временного, чем постоянное. Стопки вещей одна похожая на другую. Разноцветные пушистые свитера, книги с загнутыми страницами, цокающие чашки и прочие столовые приборы, спешно были брошены в сумки и завязаны на столько узлов, на сколько хотелось перевязать ей себе шею, за каждое неверное решение. Все было сочтено за ошибку. Вершился самый страшный суд, искренность и перфекционизм.
Отъездов и прощаний было много, каждый раз собачки на сумке брынчали в последний раз в каждом из мест, которое отразится в памяти. Именно в этот момент когда казалось, что всё готово, подкрадывалось странное желание оглянуться вокруг. А вдруг я что-то оставила?.. На самом деле все предметы быта, одежда аккуратно или не очень были давно в баулах и сумках, была забыта только незримая частичка души. Кроха нежности, с которой звучали слова в моменты умилений, звонкий смех, слёзы. Было оставлено только то, что невозможно было упаковать в чемодан, перевязать скотчем и унести с собой дальше.
Частички отбирались местами, моментами одна за другой,в некоторые моменты совершенно незаметно. Что впоследствии вызывало недоумение, проходящее от невозможности остановиться на минуту. Всё вокруг затмевали и перебивали суетящиеся руки спасающие душу.

Звенящая тишина, вокруг, внутри. В руках лаковые красные босоножки. Совсем крошечные, такие родные, но будто совершенно незнакомые обыденному взору. Этому взгляду со временем стало чуждо всё, что выходило за рамки внутреннего диктатора, заламавшего маленькую лечурку в плен и в кандалах оставив где-то очень глубоко в подсознании. Воспоминания стали казаться дежавю а порой и будто небылицами, отзываясь эхо в пустом омуте. Свет фонарика падал все ярче отражая свет от лаковой кожи в мелкую трещинку. В этот миг пролмелькнуло еле ощутимое чувство чего-то непонятого внутренним диктатором. Руки вернулись к глянцевым файлам, документам и вечной системности. Совершенно несвойственной этой природе, но такой необходимой шестиренкой, чтобы не сойти с ума от собственных омутов, ярких и пылающих, когда выходом казалось только запустить руки в ребра.
Свитера всё-таки не поместились, упрямые собачки чемодана лаяли на путешественницу, презирая её наглость везде таскать вещи, думая, что именно так она берет с собой свою жизнь и себя. Перфекционист сломался, что-то надломилось. Это были кандалы. Цепь оборвана, в душе разлилось чувство небывалового разочарования в собственной черствости, она не помнила себя никак иначе.
Снова лаковые босоножки оказались в руках, сразу после пальцы трепетно перебирали записки написанные от руки, фотографии с эхом смеха и манящей искренности. Лечурка бежала всё дальше и дальше к себе. Вместо полочек в голове прорастали ниточки, которым там было место всю её жизнь. Нитки словно востанавливающиеся нейронные связи соединялись вновь и вновь и казалось руки уже теплее и ребра больше жмут и вот она уже себе по размеру.
Потерянная тень в паутине собственной боли и разочарования будто снова затлела. Враг был ближе, чем подозревала её рациональность. Фотографии, билеты в кино, самоделки подаренные друзьями всегда помещались в лающих собачках. В руках снова вещи, но теперь это не предмет и не обман, всё те же белые ниточки ведущие теперь к каждому воспоминанию - вели к человеку, к детали к мысли. Чтстый сгусток души и лечурка с каждым годом обрастали коубочками, искрящимися, живыми и звонкими как маленькие колокольчики. Материализм, жодден был спасти, но сгубил внутреннего тирана.
Отъезд был и в этот раз. протянуты руки в обе стороны неумолимо разрывая на части, но с непривычной живостью, а не тянущей болью. Свитера не поместились, в чемодане назодилось что-то намного более важное. В кармашке было то, что сломидо канадалы, отпустило и запутало,но сделало живой. Снова с огнём.