марлевыми повязками и шептала в ухо докторши ровным, металлическим…
Репост из «Записки мизантропа.»
марлевыми повязками и шептала в ухо докторши ровным, металлическим голосом: «Неблагодарные. Все они неблагодарные людишки. Жить ведь не умеют без твоих назначений, подохли бы в своих вонючих хрущевках, а ты их спасаешь, святая душа…»
Вот сделал шаг и припал к кресту академик — с лицом светлым, одухотворенным, истовым, в котором навыки кафедренных интриг и методичное, аккуратное уничтожение молодых конкурентов естественным образом уживались с искренней любовью к раннехристианским текстам. За его широкой, обтянутой качественным твидом спиной клубился едкий, въедливый серный дымок. Он просачивался сквозь поры пиджака и тихо попискивал: «А статью-то этого сосунка мы заблокируем. И грант перепишем. Во славу науки, разумеется, во славу науки…»
Процокав каблуками лабутенов, к аналою подошла молодая художница с глазами загнанной лани. Она прошептала про свое тщеславие и нестерпимую зависть к чужим выставкам в Венеции, а за её тонкой спиной вилась, извиваясь как червь, серная мерзость — тонкая, вертлявая, пахнущая дешевым протухшим парфюмом и смывкой для лака. Она суетливо зудела: «У нее бездарные мазки, бездарные! А у тебя концепт, у тебя глубина, просто они все слепые, они не доросли до твоей боли…»
Её сменил чиновник средней руки с гладким, будто выточенным из мыла лицом. У него за спиной ворочался тяжелый, сытый и ленивый ком, похожий не то на слежавшуюся ветошь, не то на разбухшее тесто. Он распространял вокруг себя сладковатый запах прелого навоза и успокаивал: «Все берут. Это не взятка, это компенсация за нервы. Ты просто берешь свое, страна не обеднеет, ты же о семье печешься…»
Постепенно лица, грехи и шепотки сливались для священника в одно пестрое, тягостное пятно.
Храм пустел. Свет за высокими стрельчатыми окнами выцвел до пепельного, морозного серебра. Народ расходился под гулкий, чистый звон колоколов, унося на сутулых или гордых плечах своих невидимых, хорошо упитанных, прикормленных спутников.
Отец Дионисий остался один. В алтаре он медленно, со стеснением в груди снимал праздничное облачение. Тяжелый парчовый саккос шуршал, как сухая осенняя листва под ногами. Усталость накатила такая огромная и плотная, будто он весь день в одиночку разгружал целый состав товарняка с сырым булыжником или вбивал свайным молотом чужие грехи в каменный пол.
Он повернулся к выходу и случайно бросил взгляд на темное, полированное стекло старинного киота у бокового придела, где отражался угасающий вечерний свет из высокого стрельчатого окна.
На стекле отчетливо проступил его собственный силуэт в подряснике. А прямо за его спиной, обвивая плечи, шею и цепко заглядывая через плечо в самые глаза, лежал огромный, тяжелый, налитый свинцовой усталостью и тихой, едкой гордыней кокон. От него не веяло адским огнем или серой — от него пахло глубоким, безнадежным столичным одиночеством, остывшими надеждами и тем самым всезнающим цинизмом человека, который слишком долго смотрел на чужие грехи, думая, что сам он — всего лишь бесстрастный зритель.
За стенами храма вечерняя Москва жила своей огромной, сложносочиненной жизнью.
А в это время в тускло освещенных залах административных корпусов ада шло обычное дежурное совещание. Высокие чины ведомства, потягивая смрадный дым из тонких серных сигар, с легкой скукой поглядывали на мониторы прямого эфира из столичных приходов. Кто-то тихо хмыкнул, кто-то вальяжно откинулся на спинку кожаного кресла, а потом по строгим рядам пронесся слитный, раскатистый, сытый хохот.
Ад глумливо, до слез покатывался со смеху, наблюдая за тем, как дорогие москвичи истово бьют поклоны, каются в мелких расчетах, несут на себе пудовые цепи собственной важности — и искренне, упоенно верят, что прямо сейчас, в эту самую минуту, они методично и надежно спасаются.
А высоко над куполами, в остывающей синеве московского неба, где морозный воздух становится совсем прозрачным, молча парили двое. Один ангел тяжело вздохнул, глядя на то, как город погружается в сумерки человеческого отступничества, и горько уронил перо:
Вот сделал шаг и припал к кресту академик — с лицом светлым, одухотворенным, истовым, в котором навыки кафедренных интриг и методичное, аккуратное уничтожение молодых конкурентов естественным образом уживались с искренней любовью к раннехристианским текстам. За его широкой, обтянутой качественным твидом спиной клубился едкий, въедливый серный дымок. Он просачивался сквозь поры пиджака и тихо попискивал: «А статью-то этого сосунка мы заблокируем. И грант перепишем. Во славу науки, разумеется, во славу науки…»
Процокав каблуками лабутенов, к аналою подошла молодая художница с глазами загнанной лани. Она прошептала про свое тщеславие и нестерпимую зависть к чужим выставкам в Венеции, а за её тонкой спиной вилась, извиваясь как червь, серная мерзость — тонкая, вертлявая, пахнущая дешевым протухшим парфюмом и смывкой для лака. Она суетливо зудела: «У нее бездарные мазки, бездарные! А у тебя концепт, у тебя глубина, просто они все слепые, они не доросли до твоей боли…»
Её сменил чиновник средней руки с гладким, будто выточенным из мыла лицом. У него за спиной ворочался тяжелый, сытый и ленивый ком, похожий не то на слежавшуюся ветошь, не то на разбухшее тесто. Он распространял вокруг себя сладковатый запах прелого навоза и успокаивал: «Все берут. Это не взятка, это компенсация за нервы. Ты просто берешь свое, страна не обеднеет, ты же о семье печешься…»
Постепенно лица, грехи и шепотки сливались для священника в одно пестрое, тягостное пятно.
Храм пустел. Свет за высокими стрельчатыми окнами выцвел до пепельного, морозного серебра. Народ расходился под гулкий, чистый звон колоколов, унося на сутулых или гордых плечах своих невидимых, хорошо упитанных, прикормленных спутников.
Отец Дионисий остался один. В алтаре он медленно, со стеснением в груди снимал праздничное облачение. Тяжелый парчовый саккос шуршал, как сухая осенняя листва под ногами. Усталость накатила такая огромная и плотная, будто он весь день в одиночку разгружал целый состав товарняка с сырым булыжником или вбивал свайным молотом чужие грехи в каменный пол.
Он повернулся к выходу и случайно бросил взгляд на темное, полированное стекло старинного киота у бокового придела, где отражался угасающий вечерний свет из высокого стрельчатого окна.
На стекле отчетливо проступил его собственный силуэт в подряснике. А прямо за его спиной, обвивая плечи, шею и цепко заглядывая через плечо в самые глаза, лежал огромный, тяжелый, налитый свинцовой усталостью и тихой, едкой гордыней кокон. От него не веяло адским огнем или серой — от него пахло глубоким, безнадежным столичным одиночеством, остывшими надеждами и тем самым всезнающим цинизмом человека, который слишком долго смотрел на чужие грехи, думая, что сам он — всего лишь бесстрастный зритель.
За стенами храма вечерняя Москва жила своей огромной, сложносочиненной жизнью.
А в это время в тускло освещенных залах административных корпусов ада шло обычное дежурное совещание. Высокие чины ведомства, потягивая смрадный дым из тонких серных сигар, с легкой скукой поглядывали на мониторы прямого эфира из столичных приходов. Кто-то тихо хмыкнул, кто-то вальяжно откинулся на спинку кожаного кресла, а потом по строгим рядам пронесся слитный, раскатистый, сытый хохот.
Ад глумливо, до слез покатывался со смеху, наблюдая за тем, как дорогие москвичи истово бьют поклоны, каются в мелких расчетах, несут на себе пудовые цепи собственной важности — и искренне, упоенно верят, что прямо сейчас, в эту самую минуту, они методично и надежно спасаются.
А высоко над куполами, в остывающей синеве московского неба, где морозный воздух становится совсем прозрачным, молча парили двое. Один ангел тяжело вздохнул, глядя на то, как город погружается в сумерки человеческого отступничества, и горько уронил перо: