Но поскольку, мне только дай повод сложить буковки в слова, у меня получился на тему этого видео, очередной рассказик:

Тонкий мир.

Переулок за Тверской пропах сырой листвой, положенным в рамках «похорошеллости» свежим асфальтом и дорогим парфюмом от припаркованных у церковной ограды «геликов». Храм Спаса на Песках — отреставрированный, с новеньким золотом куполов и идеальной кирпичной кладкой — жил своей обычной субботней жизнью.

Паства здесь собиралась непростая: столичная интеллигенция в неизменных шарфах, серьезные мужчины с тяжелыми подбородками, бывшие хозяева жизни из лихих девяностых, перековавшиеся в благотворителей, и лощеные дамы, знающие толк в постных рецептах и антикварных иконах.

Воздух в храме был теплым, слоистым, составленным из сотен дыханий, запаха пчелиного воска, ладана, мокрой шерсти и паркетного лака.

Отец Дионисий прикрыл глаза, слушая мерный шепот у аналоя. Дар этот открылся у него недели три назад — аккурат в разгар Великого поста. Сначала он думал, что это от недосыпа и изжоги: в ушах звенело, а свет, падающий из стрельчатых окон, стал казаться густым, как незатвердевший кисель, воздух вокруг прихожан вдруг стал обретать странную плотность. Теперь-то он понял: мир просто оброс дополнительной, невидимой плотью.

К аналою с крестом и Евангелием шагнула Мария Павловна. Бывшая заслуженная учительница словесности, интеллигентнейшая старушка в аккуратном берете цвета сухой брусники, всю жизнь учившая детей любить Толстого и Пастернака.

Отец Дионисий кашлянул, собираясь прочитать разрешительную молитву, но вдруг отчетливо услышал сквозь шум в ушах. Чужой, вязкий, сквозящий погребным холодом голос шептал прямо в увядшее, похожее на сухую курагу ухо учительницы: «Глупые. Все они глупые. Никто из них не помнит наизусть «На Страстной», кроме тебя. Ты здесь единственная умная, а вокруг — серая масса, плебеи в дорогих шубах. Скажи ему, что молодежь нынче пошла безнадежная, пусть поплачется». Холодный, почти звериный страх на секунду сковал душу священника.

Дионисий опустил глаза. На сутулых плечах Марии Павловны, тяжело вдавливая её в плиты пола, сидело нечто бесформенное — ком прошлогодней паутины, слежавшейся ваты и мазута. От субстанции веяло зябкой могильной сыростью. Учительница вздохнула, поднимая на батюшку прозрачные глаза, и неожиданно жестко, совсем не по-христиански бросила:

— И главное, батюшка, кругом одно невежество. Дети читать разучились. Душа пустая у них. Ох, пустая...

Отец Дионисий тихо вздохнула, накрыл её седую голову епитрахилью и прочел молитву. Он почувствовал, как адский холод с её плеч на секунду шевельнулся, будто принюхиваясь к его собственным пальцам.

Следом подошел Аркадий Николаевич — человек с крепкой шеей и цепким взглядом бывшего хозяина жизни, ныне крупного подрядчика. На его лопатках клубился тяжелый, жирный сгусток, пахнувший сероводородом и застарелым, слежавшимся страхом. Субстанция лениво покачивалась в такт дыханию, как прибрежная водоросль, и ввинчивала в мозг предпринимателя: «Не верь никому. Сдадут. И этот поп сдаст, ему только палец дай — всю бухгалтерию под монастырь подведет. Надо было еще тогда в девяностом тех партнеров дожать, а теперь вон оно как... слаб ты, Аркаша, ох слаб».

Аркадий перекрестился размашисто, но дергано, глядя на священника исподлобья:

— Тяжело, батюшка. Бизнес жмут, партнеры крысят, жена пилит. Впору хоть петлю мылить. Держусь из последних сил.

Дионисий молча кивнул, чувствуя, как от чужого греха у него самого начинает ломить затылок.

Череда прихожан тянулась, как вереница этюдов на выставке.

Следом за ним склонила голову седовласая, безупречно аккуратная доктор из поликлиники Управления делами, до этого полжизни отпахавшая в районной поликлинике, — вся в светлом, источающая тихое, почти ангельское смирение. А из-за её плеча, прямо над идеально уложенным затылком, на отца Дионисия таращилась тяжелая, ослепительно-высокая, монолитная глыба ледяной гордыни. Глыба пахла медицинским антисептиком, пропитанными гноем и кровью