Каждую пятницу муж приходил без премии и с пакетом из «Детского мира». Детей у нас нет. Правду я узнала в своей кассе

Пакет стоял в прихожей, у вешалки, прислонённый к Бориным ботинкам. Синий, с жёлтым мишкой и надписью «Детский мир». Плотный, из тех, что дают на кассе за девять рублей.

Алевтина увидела его в пятницу, когда разувалась после работы. Было без двадцати десять, вечерний спектакль кончился поздно. Борис сидел на кухне, ел гречку с котлетой и смотрел новости.

— Боря, это что?

— Где?

— В прихожей. Пакет.

— А. — Он не повернулся. — Это Серёге с работы. У него внук родился. Скинулись на подарок, мне поручили купить. Отдам.

— А что купили?

— Да всякое. Комбинезон, погремушки. Аль, я не разбираюсь, мне продавщица собрала.

Алевтина постояла в коридоре. Пакет был завязан на два узла, туго. Борис узлов никогда не вязал. Он и шнурки завязывал так, что они развязывались к обеду.

Утром, в субботу, пакета не было. Борис ушёл ни свет ни заря — «к Петровичу в гараж».

***

Это была первая пятница. Потом была вторая. Потом третья. Каждую пятницу, через раз или подряд, в прихожей у вешалки стоял синий пакет с жёлтым мишкой. Каждый раз туго завязанный. Каждый раз к утру исчезал.

— У Серёги опять внук? — спросила Алевтина на четвёртый раз.

— Это уже у Петровича. Аль, ну что ты как следователь. У нас в бригаде двенадцать человек, у всех дети, внуки. Мне доверяют выбирать, я и покупаю. Тебе жалко?

Ей не было жалко. Ей было странно.

Ещё ей было странно другое. Премия. Борис работал мастером участка в «Омскводоканале» двадцать шесть лет, и каждую последнюю пятницу месяца им давали премию. Небольшую, тысяч восемь-десять. Двадцать шесть лет он отдавал её Алевтине целиком, конвертом, и Алевтина откладывала эти деньги на отпуск. В Анапу, на Алтай, однажды даже в Калининград.

Полтора года назад премия перестала приходить.

— Отменили, — сказал Борис. — Новый начальник. Режет всё.

Алевтина поверила. Новые начальники всегда режут всё.

Алевтине был пятьдесят один год. Двадцать два из них она сидела в билетной кассе Омского драмтеатра, в стеклянной будке у входа, где посетителю видны только руки и полкассира. Она продавала билеты и по тому, как люди выбирают места, знала о них больше, чем им хотелось бы. Кто берёт два билета в первый ряд на премьеру и потом один сдаёт за час до начала. Кто приходит один, всегда один, на все спектакли подряд и садится на одно и то же место. Кто покупает «один взрослый, один детский» на новогоднюю сказку и долго выбирает, чтобы ребёнку было видно.

Детских билетов она продала тысячи. Своих детей у неё не было.

Был у неё один постоянный зритель, которого она про себя звала «Седьмой ряд». Лев Борисович, восемьдесят лет, в пальто с каракулевым воротником. Он приходил на каждый вечерний спектакль, на премьеры и на старые, на комедии и на Чехова, и всегда покупал два билета: седьмой ряд, тринадцатое и четырнадцатое. Садился на тринадцатое. Четырнадцатое оставалось пустым.

Однажды, лет десять назад, Алевтина не выдержала и спросила.

Продолжение