Досужий вопрос: мог бы Есенин стать великим марафонцем?

Сначала — об одном исследовании. В 1995 году профессор Бенгт Салтин с коллегами сравнил кенийских и датских мальчиков. Выяснилось: у нетренированных кенийцев, с детства пробегавших многие километры до школы, и потребление кислорода, и экономичность бега куда выше, чем у европейских сверстников. Причина не в спортивных тренировках, а в естественной, подвижной жизни на высоте — именно она, по мнению учёных, выстраивает физиологию растущего организма.
Позже, в 2000-х, та же группа заглянула в мышечную ткань взрослых кенийских бегунов и обнаружила высокую долю медленных волокон, мощную активность окислительных ферментов и густую капиллярную сеть. Вывод подтвердился: многолетняя аэробная база, заложенная в детстве, и есть фундамент выдающейся выносливости. Горожанину, лишённому такой естественной двигательной среды в ранние годы, невероятно трудно восполнить этот пробел — даже упорными тренировками в зрелом возрасте, особенно под гнётом городских стрессов.

А теперь — к Есенину. В автобиографии 1924 года он писал: «Первые мои воспоминания относятся к тому времени, когда мне было три-четыре года. Помню, лес, большая канавистая дорога. Бабушка идёт в Радовицкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за её палку, еле волочу от усталости ноги, а бабушка всё приговаривает: „Иди, иди, ягодка, Бог счастье даёт“.»

40 вёрст — это 42,67 км, марафон с небольшим довеском.
Если Сергей Есенин в три-четыре года и впрямь одолевал такие расстояния, то потеснил бы кенийских марафонцев с их хвалёным высокогорьем.