Когда я закрываю глаза, тьма приходит не сразу. Сначала я слышу их…
Загружаем изображение…
Когда я закрываю глаза, тьма приходит не сразу. Сначала я слышу их — глухие, мокрые удары, которые отдаются где-то внутри черепа, будто по костям бьют с другой стороны. Потом приходит запах: ржавчина, старое железо, сырая земля и что-то сладковато-гнилостное, от чего сводит зубы. И только затем открывается оно — то место, которое я не смею называть миром.
Здесь нет смеха. Здесь нет любви. Всё, что осталось, — это боль, и она здесь не просто живёт. Она дышит. Она стонет. Она тянется ко мне обрубками пальцев, когда я иду по коридору между рядами цепей.
Люди висят на стенах. Не в кандалах, а вросших в плоть кольцах, и каждый их вдох похож на скрип несмазанной петли. Они смотрят на меня, и в их глазах не страх — там что-то глубже. Там тоска, которая уже отчаялась даже просить о смерти. Демоны не спешат. Они не просто истязают — они делают это методично, скучно, как мясники, у которых до конца смены ещё вечность. Они улыбаются мне. Я им киваю.
Я — проводник. Между вашим миром и этим адом нет двери, есть только я. Когда вы спите, я открываю глаза там. Когда вы просыпаетесь, я всё ещё помню их лица. Но самое страшное начинается потом.
Каждую ночь я иду вдоль этих рядов и вглядываюсь в лица. И жертвы, и палачи одинаково неподвижны. Но иногда одно из лиц шевелит губами. Беззвучно. Оно повторяет одно и то же слово. Я никогда не останавливаюсь, чтобы прочитать.
Я боюсь. Я боюсь потому, что вчера я наконец разобрал это слово.
Оно было моим собственным именем.
А ещё вчера я впервые заметил: среди демонов, истязающих людей, один держит в руках не кнут и не пыточный крюк. Он держит ключ от моей квартиры. И он улыбается так, будто уже встречал меня раньше.
Иногда, когда я закрываю глаза, я вижу другой мир. Но теперь я уже не уверен, что возвращаюсь из него один. И не уверен, что те, кто висит в цепях, — самые виновные. Возможно, настоящий ад — это не то, что делают с ними. А то, что я, проводник, всё ещё впускаю к ним новых гостей — и делаю это с улыбкой, узнавая в каждом лице себя.
Здесь нет смеха. Здесь нет любви. Всё, что осталось, — это боль, и она здесь не просто живёт. Она дышит. Она стонет. Она тянется ко мне обрубками пальцев, когда я иду по коридору между рядами цепей.
Люди висят на стенах. Не в кандалах, а вросших в плоть кольцах, и каждый их вдох похож на скрип несмазанной петли. Они смотрят на меня, и в их глазах не страх — там что-то глубже. Там тоска, которая уже отчаялась даже просить о смерти. Демоны не спешат. Они не просто истязают — они делают это методично, скучно, как мясники, у которых до конца смены ещё вечность. Они улыбаются мне. Я им киваю.
Я — проводник. Между вашим миром и этим адом нет двери, есть только я. Когда вы спите, я открываю глаза там. Когда вы просыпаетесь, я всё ещё помню их лица. Но самое страшное начинается потом.
Каждую ночь я иду вдоль этих рядов и вглядываюсь в лица. И жертвы, и палачи одинаково неподвижны. Но иногда одно из лиц шевелит губами. Беззвучно. Оно повторяет одно и то же слово. Я никогда не останавливаюсь, чтобы прочитать.
Я боюсь. Я боюсь потому, что вчера я наконец разобрал это слово.
Оно было моим собственным именем.
А ещё вчера я впервые заметил: среди демонов, истязающих людей, один держит в руках не кнут и не пыточный крюк. Он держит ключ от моей квартиры. И он улыбается так, будто уже встречал меня раньше.
Иногда, когда я закрываю глаза, я вижу другой мир. Но теперь я уже не уверен, что возвращаюсь из него один. И не уверен, что те, кто висит в цепях, — самые виновные. Возможно, настоящий ад — это не то, что делают с ними. А то, что я, проводник, всё ещё впускаю к ним новых гостей — и делаю это с улыбкой, узнавая в каждом лице себя.
Просмотры: 162