Зимой снежный кролик был особенно хорош. Его шерсть — если так можно…

Зимой снежный кролик был особенно хорош. Его шерсть — если так можно сказать про снег — была мягкой, как самый уютный плед, и при этом не таяла от прикосновения. Волшебство явно потрудилось над тактильными ощущениями, потому что дети бегали от него к родителям и восторженно докладывали: «Мам, он пушистый! Честное слово!»

Праздник назвали **«День Большого Уха»**. Название родилось в тот самый момент, когда Мия, девочка с самой искренней верой в чудеса, подошла к кролику, встала на цыпочки, дотянулась до кончика уха и торжественно объявила: «Я его потрогала! Оно большое!» И фраза эта так всем понравилась, что её тут же подхватили, обросли традициями, ленточками и пряниками — и вот уже весь город радостно кричал: «День Большого Уха!»

Фрау Зефирина, которая относилась к магии с практичным скепсисом, несмотря на то, что сама была волшебницей, («Сначала пусть покажет, что умеет печь пироги, а потом уже будет менять леса»), в этот день всё же делала исключение. Она пекла пряники в форме кроличьих ушей — одно чуть больше, другое чуть меньше, потому что «у настоящих кроликов так и бывает, и нечего тут симметрию наводить». Пряники были хрустящими, с глазурью, которая блестела, как роса или иней, и исчезали с прилавков быстрее, чем успевали остыть.

— Волшебство, — ворчала фрау Зефирина, отряхивая лапы от муки, — это когда люди улыбаются так, что даже тесто поднимается от радости.

Плим, который когда-то был тем самым волшебником, что всё перепутал, теперь гордо носил звание Хранителя Большого Уха. Каждый раз, когда наступал день превращения, он стоял на опушке, следил, чтобы кролик появился ровно в полночь, просидел весь день и исчез ровно в следующую полночь, рассыпавшись на лепестки, снежинки или травинки.

— Раньше я думал, что волшебство — это когда ты всё контролируешь, — говорил он, глядя, как дети бегают вокруг огромного зверя. — А теперь понял: волшебство — это когда ты случайно создаёшь что-то огромное и пушистое, а потом учишься этому радоваться. И, по возможности, гладить.

Архимаг Воргст на такие речи обычно закатывал глаза, но однажды, когда никто не смотрел, он тоже подошёл к кролику, протянул руку, быстро погладил его по уху — будто проверял плотность иллюзии — и тут же отошёл, пробормотав:

— Чисто научный интерес.

Но все видели, что улыбка у него была такая, какой не бывало даже в дни больших торжеств.

Лорд Мэрриг, хоть и продолжал каждый раз вздыхать над сметой («Опять эти ленты, опять эти пряники, опять эти карусели!»), не мог отрицать, что в этот день город становился чуточку добрее. А когда снежный кролик появился в особенно лютый мороз, лорд Мэрриг сам вышел на площадь, поднял воротник плаща и тихо сказал:

— Знаете, иногда последствия бывают… правильными. Даже если они начались с ошибки.

А лес, казалось, был доволен. Он больше не шелестел с обидой, а скорее напевал себе что-то тихое, в ритме детских шагов и смеха. Будто говорил: «Вот видите? Даже из ошибки можно сделать праздник. Главное — не забыть про пряники».

Так и повелось: раз в три месяца Мурбург устраивал «День Большого Уха». Дети бегали, гладили кролика, ели пряничные уши, взрослые делали вид, что они тут просто для порядка, но тоже улыбались. Потому что в Мурбурге давно знали: если уж волшебство решило оставить последствие, пусть оно будет добрым, пушистым и таким, чтобы его хотелось погладить — даже если для этого придётся встать на цыпочки и очень постараться.