Он важно подошёл к липким дорожкам, встал над ними, выгнул спину…

Он важно подошёл к липким дорожкам, встал над ними, выгнул спину дугой и издал звук, который нельзя было назвать ни мяуканьем, ни рычанием — скорее, это был акустический эквивалент строгого взгляда. Сливки вздрогнули, будто их укололи вилкой, и послушно стеклись в одну аккуратную лужицу.
— Видите? — гордо сказал сэр Муррис. — Это не просто голос. Это голос, который знает, что он прав. И что ещё важнее — голос, который не боится это показать.
Фрау Зефирина хмыкнула, но в её глазах мелькнуло уважение.
— Ладно, признаю: в усмирении непокорных субстанций у тебя есть талант. Теперь — к делу.
Она развернула пергамент, и на этот раз чернила не стали убегать по краям — видимо, почувствовали серьёзность момента.
— «Возьми то, что само пришло к тебе», — прочитала она вслух. — А к нам пришли сливки, апельсиновый ребёнок и сэр Муррис. Значит, все трое — ингредиенты.
Малыш округлил глаза.
— Меня… тоже?
— Не целиком, — успокоила его Фрау Зефирина. — Тебе нужно лишь отдать одну искреннюю улыбку. В волшебстве это ценнее золота. Золото, знаешь ли, иногда подделывают. А искреннюю улыбку — никогда.
Маняша тихонько присела рядом с ним и прошептала:
— Знаешь, когда сэр Муррис делает этот свой важный вид, мне всегда хочется смеяться. Может, попробуем улыбнуться вместе?
Малыш покосился на сэра Мурриса, который как раз пытался принять позу «я здесь главный, но скромный», и не выдержал — его губы дрогнули, и он улыбнулся. И в тот же миг над сливками вспыхнул крошечный золотистый огонёк — не жаркий, а тёплый, как воспоминание о летнем дне.
— Вот оно, — кивнула Фрау Зефирина. — Теперь — щепотка морского ветра.
Она подняла половник и сделала им плавный, широкий жест, будто зачерпывая воздух. Ветер послушно сгустился в прозрачную струйку и опустился в воображаемую кастрюлю.
— И последнее, — прошептала Фрау Зефирина, склоняясь над пергаментом. — «Добавь то, чего никто не ждёт».
На мгновение все замерли. Даже Малиновое море будто притихло, прислушиваясь.
И тут из‑за дюны выскочил кролик в клетчатом жилете, промчался по песку, оставил на кучке сливок отпечаток лапки и исчез так же стремительно, как появился.
— Ну вот, — удовлетворённо сказала Фрау Зефирина, закрывая глаза и делая вид, что пробует невидимое варево. — Теперь всё на месте.
Она открыла глаза и улыбнулась.
— Рецепт сработал.
— А что получилось? — спросила Маняша.
— То, что было нужно, — ответила та. — Успокоенные сливки, счастливый апельсиновый ребёнок, сэр Муррис с чувством выполненного долга… и мы с тобой — с историей, которую будет приятно вспоминать зимними вечерами. Особенно ту часть, где кролик в жилете испортил всю серьёзность момента. Без этого история была бы слишком пафосной.
Апельсиновый ребёнок прижался к Маняше, и она обняла его.
— А можно… можно я останусь с вами? — тихо спросил он. — Пока не наберусь смелости вернуться к маме‑дереву.
Фрау Зефирина посмотрела на него и сказала:
— В Мурбурге никто не остаётся один, если сам того не хочет. Но к маме‑дереву мы тебя обязательно вернём. И знаешь что? Она наверняка уже знает, что ты в порядке. Деревья ведь чувствуют своих малышей сквозь ветер, сквозь дождь и даже сквозь самые запутанные рощи. Просто иногда нужно немного времени, чтобы тропинка снова стала знакомой.
Сэр Муррис важно кивнул.
— И ещё полезно, чтобы рядом был кто-то, кто не станет торопить. Кто-то вроде меня. Или Фрау Зефирины. Или Маняши. Или даже кролика в жилете — хотя от него толку в навигации ноль.
И пока солнце опускалось к горизонту, окрашивая волны в оттенки янтаря и рубина, пятеро — Фрау Зефирина, Маняша, апельсиновый ребёнок, сэр Муррис и даже смирно осевшие сливки — сидели на берегу и слушали, как шепчет песок.