Варя
1942 год. В далёком, занесённом снегами селе похоронка легла на стол не громом — тяжёлым, плотным ватным одеялом, под которым на мгновение замер весь мир. У женщины с четырьмя мальчуганами на руках муж, отец её сыновей, перестал быть живым. Жизнь, казалось, остановила дыхание.
Но останавливаться было нельзя. За стенами избы выл голодный ветер, а в избе ждали хлеба четверо детских ртов. Бабы в селе, казалось, срослись с землёй: от темна до темна они вгрызались в неё плугом, рвали жилы на покосе, чтобы выжило село. Мужиков почти не осталось — только ветхие старики да мальчишки-подростки. Всё держалось на бабьих плечах. И она смирила своё бабье горе, упрятала его глубоко, за работой и заботой. Ради них. Ради себя. Чтобы жить.
К концу сорок третьего, когда надежда уже стала тонкой, как первый лёд, в селе появился он — мужичок после госпиталя, тихий, с ввалившимися глазами. Одинокая баба с детьми — ей любая помощь в радость. Приглянулись друг другу без лишних слов. Он латал забор и колол дрова, она наливала ему миску горячих щей, а ночами, случалось, плакала ему в плечо — не по мужу, а по своей горькой бабьей доле. Пожили так немного, согревая друг друга, а тут ему снова приспела пора возвращаться в часть. А она, провожая его, вдруг поняла, что носит под сердцем дитя. В победном сорок четвёртом, когда уже пахло скорой весной, родилась у неё дочка. Назвали Варей.
Она всё ждала. Ждала того, первого, от которого получила похоронку. Ждала и второго, от которого носила под сердцем Варю.
1945 год. Май. В село начали возвращаться эшелоны. У её калитки остановились двое. Муж, чью смерть она оплакала, и мужичок, чью кровь и фамилию носила в себе её дочь. Зашли в избу. Говорили недолго, по-мужски, без упрёков. Всё встало на свои места, как ложки в столе. Муж, вернувшийся с того света, принял ребёнка. А «мужичок», сказав, как записать отчество и фамилию, молча кивнул и ушёл из их жизни навсегда. Варя его больше никогда не видела...
1942 год. В далёком, занесённом снегами селе похоронка легла на стол не громом — тяжёлым, плотным ватным одеялом, под которым на мгновение замер весь мир. У женщины с четырьмя мальчуганами на руках муж, отец её сыновей, перестал быть живым. Жизнь, казалось, остановила дыхание.
Но останавливаться было нельзя. За стенами избы выл голодный ветер, а в избе ждали хлеба четверо детских ртов. Бабы в селе, казалось, срослись с землёй: от темна до темна они вгрызались в неё плугом, рвали жилы на покосе, чтобы выжило село. Мужиков почти не осталось — только ветхие старики да мальчишки-подростки. Всё держалось на бабьих плечах. И она смирила своё бабье горе, упрятала его глубоко, за работой и заботой. Ради них. Ради себя. Чтобы жить.
К концу сорок третьего, когда надежда уже стала тонкой, как первый лёд, в селе появился он — мужичок после госпиталя, тихий, с ввалившимися глазами. Одинокая баба с детьми — ей любая помощь в радость. Приглянулись друг другу без лишних слов. Он латал забор и колол дрова, она наливала ему миску горячих щей, а ночами, случалось, плакала ему в плечо — не по мужу, а по своей горькой бабьей доле. Пожили так немного, согревая друг друга, а тут ему снова приспела пора возвращаться в часть. А она, провожая его, вдруг поняла, что носит под сердцем дитя. В победном сорок четвёртом, когда уже пахло скорой весной, родилась у неё дочка. Назвали Варей.
Она всё ждала. Ждала того, первого, от которого получила похоронку. Ждала и второго, от которого носила под сердцем Варю.
1945 год. Май. В село начали возвращаться эшелоны. У её калитки остановились двое. Муж, чью смерть она оплакала, и мужичок, чью кровь и фамилию носила в себе её дочь. Зашли в избу. Говорили недолго, по-мужски, без упрёков. Всё встало на свои места, как ложки в столе. Муж, вернувшийся с того света, принял ребёнка. А «мужичок», сказав, как записать отчество и фамилию, молча кивнул и ушёл из их жизни навсегда. Варя его больше никогда не видела...
Просмотры: 4