Это переписала Алиса:

Тучи противно плыли по небу, будто цеплялись за крыши и не хотели уходить. Дороги были противно скользкие и грязные, каждый шаг отдавался хлюпаньем, как будто город нарочно делал всё, чтобы идти было тяжело. Ветер удушающе завывал над серыми, бездушными жилыми комплексами, гоняя по улицам мусор и запах сырой пыли. Старый город давно погряз в унынии — он будто смирился с тем, что ничего хорошего здесь уже не случится.

Люди не улыбались, не смеялись. Они просто шли, сгорбившись, как будто уже знали свой конец или просто ждали его, чтобы наконец перестать тащить эту тяжесть. Катя перешла дорогу. Дорога от школы шла через унылые улицы, мимо домов с решётками на окнах — таких, что даже открыть створку было нельзя. Машины ехали, люди спешили на работу, на учёбу. День был отличный — по крайней мере, так говорили прогнозы, но в этом городе «отличный» значило просто «не пошёл снег».

У Кати в ушах были наушники, один свисал, потому что на нём не было силиконовой накладки. Где она потерялась, Катя не помнила. Да и не хотела вспоминать. Она шла, глядя, как осенние листья падают в грязные лужи и кружатся там, будто маленькие утопающие кораблики.

В мутном отражении воды мелькнул силуэт. Высокий, бесформенный, как кусок смятого пластилина, только живой — он будто перетекал из одной позы в другую, не имея ни рук, ни ног, ни лица, но всё равно казался угрожающим. Катя сделала вид, что не заметила его. Так она делала давно. Почти с того самого дня. И так же давно научилась не обращать внимания.

Катя дошла до подъезда и поднялась на третий этаж. Она зашла в дом. Дома её ждала мама.

— О, Кать, ты уже дома. Переодевайся и кушать.

Катя вяло кивнула, повесила куртку и пошагала в комнату. Переоделась, потом вернулась на кухню.

— Как дела в школе? — спросила мама, не оборачиваясь, будто вопрос был просто частью привычного ритуала.

Катя снова кивнула.

— Всё хорошо, — сказала она ровно, не вкладывая в эти слова ни капли смысла. Просто чтобы закрыть тему. Мама кивнула и ушла в зал, будто этого ответа было достаточно.

Катя поела, почти не чувствуя вкуса, и отправилась к себе. Села в телефон, скролля ленту без интереса — просто чтобы экран не был чёрным. И не заметила, как глаза закрылись.

Ей каждый раз снился один и тот же сон, но она его не помнила. Только обрывки сцен, как кусочки разбитого зеркала: тёмная яма, чей-то крик, который тут же обрывался, и ощущение, будто она бежит, но ноги не слушаются. Просыпаясь, Катя каждый раз выдыхала с облегчением — не потому, что сон был страшным, а потому, что он был непонятным. Непонятное можно было не трогать. Можно было сказать себе: «Это просто сон»