Из дневника Николая второго.

18 мая. Владивосток. На фрегате «Память Азова»

В 10 час. отправился на берег к месту закладки нового большого дока. Я счастлив и польщен тем, что Папá повелел его назвать моим именем. После получения Стрелкового батальона – этот день будет служить для меня узами крепкой привязанности к Владивостоку, этому великому порту будущего. <…> Наконец под вечер мне впервые сняли повязку на голове, остался один шрам в верхней части лба. Офицеры по этому случаю встретили меня, когда вошел в кают-комп[анию], приветливым ура! и шампанским.
19 мая. Владивосток

День был довольно холодный с свежим ветром. В 10ч. отправился за город на Первую речку, откуда проложен рельсовый путь во Владивосток в 2 ½ версты солдатами и каторжными в самый непродолжительный срок. После молебна провез тачку с землей; сев в вагон
новой Уссурийской дороги, покатил в Владивосток. За поездом бежали все рабочие и китайцы также. Приехавши на будущую станцию Муравьев-Амурский 28, вылез из вагона и после краткого молебствия поставил краеугольный камень на этом конечном пункте великой Сибирской железной дороги – событие действительно великой важности. За
завтраком у инженеров путей сообщения тут же в большой палатке я прочел рескрипт Папá по поводу закладки Сибирской дороги 29, кроме того, барон Корф сказал два очень подходящих слова!

19 июня. Станция Онинский Станок[313]

Весь день ехал по бурятским улусам. Этот народ меня совсем тронул: на всех станциях он толпами бросался к моей пустой коляске, дотрагивался головами и стирал руками пыль и грязь; в одном месте буряты наперерыв старались прикоснуться до меня и чуть не сломали экипаж. По их понятиям, я перерождение матери
Будды «хутухта» с тех пор, что я имею право сесть на троне с 5-ю подушками. Все время за мной ехал конвой исключительно из бурятов, каждый раз, что я на них смотрел, они все подымали руки к лицу и держали их до тех пор, пока я не отворачивался.