Mors certa, hora incerta
Я люблю мортальную эстетику не из-за болезненной сентиментальности декадентов, ищущих в тлении острых ощущений, хотя и декадентство притягательно. Я всё же люблю ту абсолютную тишину, которая в ней сокрыта.
Свободный человек не думает о смерти, его мудрость — о жизни, но он знает, что смерть — это единственный абсолют, который делает жизнь серьёзной.
В мире, где всё превратилось в бесконечный бег за призрачными тенями прогресса, где человек дрожит от страха перед завтрашним днём, только смерть дарит ощущение незыблемой скалы. Она — единственная реальность, не подлежащая сомнению. В то время как жизнь — это хаос становления, вечная суета и компромисс, смерть — это кристаллизация. Это высшая форма порядка.
Для слабых смерть страшна. Для тех, кто видит красоту мортальной тематики нет. Для одних она становится напоминанием о amor fati — любви к роковой необходимости. Для других — торжеством неподвижного центра над вращающейся периферией. Смерть — это не враг, а великий Освободитель от иллюзий. Она ассоциируется со спокойствием, потому что в ней нет "надежды" — этого удела слабых и рабов. Есть только неизбежность. А неизбежность — это покой.
Смотреть в лицо бездне и находить в ней не ужас, а тихую, холодную гармонию — вот признак аристократической души. Только тот, кто принял факт своего конца, способен по-настоящему стоять вертикально. Остальные — лишь тени, боящиеся собственной тени.
Ибо в последнем распаде открывается высшая метафизическая истина: "падаль свободна от клеток, свободна от целого — апофеоз частиц". То, что было сковано иллюзией единства, обретает наконец подлинную суверенность — рассыпаясь на атомы, возвращаясь в стихию, освобождаясь от тирании формы. Целое — всегда тюрьма. Частица — всегда вольна.
Я выбираю вечность камня. Я выбираю молчание. Я выбираю неизбежность.
Я люблю мортальную эстетику не из-за болезненной сентиментальности декадентов, ищущих в тлении острых ощущений, хотя и декадентство притягательно. Я всё же люблю ту абсолютную тишину, которая в ней сокрыта.
Свободный человек не думает о смерти, его мудрость — о жизни, но он знает, что смерть — это единственный абсолют, который делает жизнь серьёзной.
В мире, где всё превратилось в бесконечный бег за призрачными тенями прогресса, где человек дрожит от страха перед завтрашним днём, только смерть дарит ощущение незыблемой скалы. Она — единственная реальность, не подлежащая сомнению. В то время как жизнь — это хаос становления, вечная суета и компромисс, смерть — это кристаллизация. Это высшая форма порядка.
Для слабых смерть страшна. Для тех, кто видит красоту мортальной тематики нет. Для одних она становится напоминанием о amor fati — любви к роковой необходимости. Для других — торжеством неподвижного центра над вращающейся периферией. Смерть — это не враг, а великий Освободитель от иллюзий. Она ассоциируется со спокойствием, потому что в ней нет "надежды" — этого удела слабых и рабов. Есть только неизбежность. А неизбежность — это покой.
Смотреть в лицо бездне и находить в ней не ужас, а тихую, холодную гармонию — вот признак аристократической души. Только тот, кто принял факт своего конца, способен по-настоящему стоять вертикально. Остальные — лишь тени, боящиеся собственной тени.
Ибо в последнем распаде открывается высшая метафизическая истина: "падаль свободна от клеток, свободна от целого — апофеоз частиц". То, что было сковано иллюзией единства, обретает наконец подлинную суверенность — рассыпаясь на атомы, возвращаясь в стихию, освобождаясь от тирании формы. Целое — всегда тюрьма. Частица — всегда вольна.
Я выбираю вечность камня. Я выбираю молчание. Я выбираю неизбежность.