(10/10) У монастырских ворот отец Василий прощался с отцом…
(10/10) У монастырских ворот отец Василий прощался с отцом Александром. Матушка Валериана, мать Феогноста, сестра Алевтина и еще несколько сестер тоже вышли проводить Мироновых. Разговор еще не закончился, когда со стороны двора раздался детский голос.
— Папа! — кричала бегущая в их сторону Клава.
Все обернулись. Девочка подбежала к отцу, едва переводя дыхание, и протянула ему икону.
— Папа, вот он!
Отец Василий не сразу понял.
— Кто, Клава?
— Дедушка! Тот, который колодец починил. Вот же он!
Отец Александр подошел ближе, взглянул на икону и едва заметно улыбнулся.
В эту минуту подбежала Тоня и с полной детской уверенностью подтвердила:
— Он, папа. Точно он.
Отец Василий перевел взгляд с одной дочери на другую.
— Подождите. Вы хотите сказать, что вчера в часовне видели именно этого человека?
— Конечно, папа, — ответила Клава. — Я же ему фонарь держала.
Тоня немедленно добавила:
— А я веревку держала. И он нам сухарики дал.
— Может быть, просто похож? Это же преподобный Серафим Саровский, — улыбаясь спросил отец Василий.
— Я знаю, папа, — серьезно ответила Клава. — Только вчера это был тот самый дедушка.
Отец Александр снова посмотрел на икону. Улыбки на его лице уже не было.
Матушка Валериана подошла чуть ближе.
— А что он вам говорил?
Клава задумалась, но первой вспомнила Тоня.
— Он сказал, что сам пришел.
— Сам пришел? — переспросил отец Александр.
— Да.
— А еще что-нибудь?
Тоня перевела взгляд на икону.
— Сказал: «Как же перед праздником старому другу не помочь».
На несколько мгновений стало совсем тихо.
Отец Александр медленно повторил:
— Старому другу...
И посмотрел в сторону Никольского собора.
Отец Василий ничего не сказал. Он еще раз взглянул на образ преподобного Серафима, потом на дочерей и молча перекрестился. Следом осенила себя крестным знамением матушка Валериана, за ней — мать Феогноста и сестры. Еще недавно рассказ девочек казался им всего лишь детской историей, но теперь улыбки исчезли.
Никто не решился вслух сказать то, о чем все в эту минуту подумали. И если взрослые еще недоумевали, пытаясь понять случившееся, то для Клавы и Тони загадка, оставшаяся с вечера, наконец разрешилась: теперь они знали, как звали того доброго дедушку, которому держали фонарь и веревку.
Клава крепко прижимала к груди подаренный образ. Валериана ласково положила ладонь ей на голову.
— Береги эту икону, Клавдия. Береги всю жизнь.
Многое из того дня со временем стерлось из памяти Антонины Васильевны. Смешались лица, забылись отдельные разговоры и мелкие события большого монастырского праздника. Но до глубокой старости она помнила папин голос под сводами Никольского собора, Клаву с маленькой иконой в руках и того доброго дедушку, которого однажды вечером, кроме двух девочек, никто в монастыре так и не увидел.
И вместе со всем этим в памяти оставался тот далекий майский день. И монастырь, где пахло сиренью.
© Иеромонах Филипп (Лукьянов), 2026🙏
— Папа! — кричала бегущая в их сторону Клава.
Все обернулись. Девочка подбежала к отцу, едва переводя дыхание, и протянула ему икону.
— Папа, вот он!
Отец Василий не сразу понял.
— Кто, Клава?
— Дедушка! Тот, который колодец починил. Вот же он!
Отец Александр подошел ближе, взглянул на икону и едва заметно улыбнулся.
В эту минуту подбежала Тоня и с полной детской уверенностью подтвердила:
— Он, папа. Точно он.
Отец Василий перевел взгляд с одной дочери на другую.
— Подождите. Вы хотите сказать, что вчера в часовне видели именно этого человека?
— Конечно, папа, — ответила Клава. — Я же ему фонарь держала.
Тоня немедленно добавила:
— А я веревку держала. И он нам сухарики дал.
— Может быть, просто похож? Это же преподобный Серафим Саровский, — улыбаясь спросил отец Василий.
— Я знаю, папа, — серьезно ответила Клава. — Только вчера это был тот самый дедушка.
Отец Александр снова посмотрел на икону. Улыбки на его лице уже не было.
Матушка Валериана подошла чуть ближе.
— А что он вам говорил?
Клава задумалась, но первой вспомнила Тоня.
— Он сказал, что сам пришел.
— Сам пришел? — переспросил отец Александр.
— Да.
— А еще что-нибудь?
Тоня перевела взгляд на икону.
— Сказал: «Как же перед праздником старому другу не помочь».
На несколько мгновений стало совсем тихо.
Отец Александр медленно повторил:
— Старому другу...
И посмотрел в сторону Никольского собора.
Отец Василий ничего не сказал. Он еще раз взглянул на образ преподобного Серафима, потом на дочерей и молча перекрестился. Следом осенила себя крестным знамением матушка Валериана, за ней — мать Феогноста и сестры. Еще недавно рассказ девочек казался им всего лишь детской историей, но теперь улыбки исчезли.
Никто не решился вслух сказать то, о чем все в эту минуту подумали. И если взрослые еще недоумевали, пытаясь понять случившееся, то для Клавы и Тони загадка, оставшаяся с вечера, наконец разрешилась: теперь они знали, как звали того доброго дедушку, которому держали фонарь и веревку.
Клава крепко прижимала к груди подаренный образ. Валериана ласково положила ладонь ей на голову.
— Береги эту икону, Клавдия. Береги всю жизнь.
Многое из того дня со временем стерлось из памяти Антонины Васильевны. Смешались лица, забылись отдельные разговоры и мелкие события большого монастырского праздника. Но до глубокой старости она помнила папин голос под сводами Никольского собора, Клаву с маленькой иконой в руках и того доброго дедушку, которого однажды вечером, кроме двух девочек, никто в монастыре так и не увидел.
И вместе со всем этим в памяти оставался тот далекий майский день. И монастырь, где пахло сиренью.
© Иеромонах Филипп (Лукьянов), 2026🙏