Михаил Гутерман

---
 интервью редакции журнала "Страстной бульвар"
https://www.strast10.ru/node/2920

... о счастливых случайностях
- Михаил Михайлович, проведя нехитрые математические расчеты, я сделала вывод: занимаясь театральной фотографией больше 30 лет, вы пришли в эту профессию в достаточно зрелом возрасте - в 45, причем, из совершено другой сферы - теплоэнергетики.
- Да, в середине жизни я круто все поменял. Случилось так, что я осознал, что ошибся. Гуманитарий по сути, пошел зачем-то в технический вуз, пять лет проучился, получил диплом Московского института химического машиностроения, получил распределение в проектный институт в Лосиноостровском и даже отработал три с половиной года инженером-проектировщиком. И все время осознавал, что это не мое. Но в то время я еще не занимался фотографией. А потом среди моих друзей появились студенты журфака МГУ, мы проводили вместе много времени, ходили в походы. Я понимал, как много у нас общего и даже написал и опубликовал в газете несколько рассказов. Но продолжал стоять за кульманом, делать чертежи и тихо это ненавидеть. Когда чаша переполнилась, я сделал первую попытку выйти из замкнутого круга: устроился в институт технической информации, классификации и кодирования госстандарта СССР на должность редактора заголовков иностранных стандартов со знанием английского языка. А в середине 70-х я случайно купил у знакомого фотоаппарат «Зенит» и сделал свой первый в жизни кадр, самостоятельно проявленный и напечатанный. Сюжет был банальным - береза, отражающаяся в реке. Но когда я увидел этот снимок, за который бы сейчас и пяти копеек не дал, он меня почему-то поразил.

...о начале творческого пути
— Михаил Михайлович, как же вас пускали на репетиции к Анатолию Эфросу?
— Я заболел театром и его людьми на Малой Бронной. Как наркотиком. И поменял профессию в середине жизни. Моим крестным отцом в профессии оказался Лев Дуров. Он посмотрел мои снимки… и как-то вдруг проникся к совершенно незнакомому человеку средних лет, инженеру-теплоэнергетику, который вдруг стал заниматься не своим делом — снимать театр. Сначала, конечно, смотрели странно: ходит по гримуборным непонятный человек, снимает, как одеваются Броневой и Козаков. Потом привыкли. Я стал снимать репетиции: «Отелло», «Веранда в лесу», «Месяц в деревне». Я единственный, кто снял репетиции «Нового Дон Жуана» с Олегом Далем и Любшиным. Некоторые кадры я подарил его вдове. А больше ни у кого этой съемки нет.
Анатолий Эфрос и Олег Даль
Постепенно у меня там образовалась своя ниша. Ниша в правой стене зала. Я ввинчивался туда и снимал. Как-то на дурацком спектакле «Равняется четырем Франциям» я поплыл, голову опустил. И тут, пробегая мимо меня, Лев Дуров (за которым шел луч прожектора) крикнул: «Не спи — замерзнешь, Мишка!» И я вдруг понял, что я тут стал свой.
Все равно я еще ничего не знал, не умел. «Розовый период» Гутермана, если угодно. Но как-то начал понимать: мое дело — оказаться с камерой в нужное время и в нужном месте. Как-то я увидел Олега Даля в Театре на Бронной. Он сидел один, был задумчив. К Далю вообще подойти было непросто: он был человек в себе. Но я, к счастью, еще не мог оценить, как трудно заговорить с Далем. И внаглую сказал: «Давайте я вас поснимаю». Даль явно удивился почему-то. Сильно удивился — это отразилось на лице. И сказал: «Ну давайте…
Олег Даль
Конец 1970-х. Качество цветной съемки ужасное… Я сделал один слайд и понял, что Даля надо снимать на черно-белую. Он сидел заторможенный, а это трудно для съемки. Я спросил, тоже внаглую: «А вы не могли бы поиграть? Или почитать Лермонтова?» Он рассердился, по-моему. Но все же согласился пойти в гримуборную. И там ожил. Сменил костюм. Потом я еще снимал его на улице, в куртке. Снимал на репетициях «Нового Дон Жуана», в спектакле «Веранда в лесу» с Леной Кореневой.