- Да кто же тебя гонит? - усмехнулась тетя Катя. - Я лягу, а ты, вон, хоть газетку почитай. А то и сам ложись на диванчике. Я тебе простынку дам. Отоспишься. Болит голова с похмелья?

- Болит, матушка - отозвался Матвей. - А разбудить тебя когда?

- А я сама поднимусь. Привыкшая. - и тетя Катя, достав из шкафа простыню и подушку, вручила их Матвею. - Пледом укроешься.

- А не боитесь, Екатерина Федотовна, вот так мужчину у себя в доме оставлять?

- Был бы ты мужчина, - вздохнула тетя Катя. - А так смех один. А украдешь чего, так тут и красть особенно нечего.

И она величественно и устало поплыла в соседнюю комнату. Скрипнула большая кровать - под весом тети Катя прогнулась панцирная сетка - и все стихло.

Матвей Семенович пошептал что-то в окошко, горько вздохнул, перекрестился и, постелив себе на диванчике, свернулся калачиком.

Вечером тетя Катя принарядилась. Сделала прическу, платье новое из шкафа достала, глаза и губы накрасила. Не Баба-Яга какая-нибудь, а ягодка в самом соку.

- Я, Екатерина Федотовна, часы починил, - поглядывая на похорошевшую тетю Катю и краснея, сообщил Матвей Семенович.

- Ой, какая умница! - всплеснула руками тетя Катя, услышав как на кухоньке закуковала кукушка. - Ну, спасибо, удружил.

Обернувшись от зеркала, тетя Катя взглянула на Матвея. Тот умильно улыбнулся и снова потупился в пол: в тельняшке, брюках не по росту, в шлепанцах на босу ногу, было в нем что-то беспризорное и трагическое.

"Мужик, он и есть мужик, - подумала тетя Катя. - За всяким мужиком глаз да глаз нужен."

По своему истолковав ее молчание, Матвей начал собираться.

- Мне, Екатерина Федотовна, пора. Одежда моя высохла. Благодарствую. Простите за неудобство. Пора.

- Да куда же ты пойдешь? - спросила тетя Катя тихо и села на стул, потому что ноги ее держать перестали.

Потоптавшись у дверей, Матвей Семенович зашмыгал носом.

- И то верно, матушка, - пробормотал он. - Идти-то мне некуда. Нет у меня тут никого. - И он с надеждой вскинул на нее голубые глаза.

- Оставайся, - решила тетя Катя. - На работу тебя устрою. Нам сторожа на складе нужны. Не объешь.

- Я, матушка… - начал, было, Матвей.

- А теперь одевайся, опоздаем к племяннице.

Вольно вздохнув от принятого решения, тетя Катя принялась обуваться.

- Но, чур, не пить! - потребовала она у Матвея, ловко повязывая ему галстук мужа. - А то…

- Что ты, что ты, матушка, - залепетал Матвей, вися на галстуке.

- И не называй меня на людях матушкой!

Вечером кровать скрипела еще сильней. Не скрипела, а пела, как во времена, когда жив еще был тети Катин муж, горький пьяница, но человек хороший, душевный.

Матвей тоже душевным оказался. Даже, надо сказать, деликатным. В гостях ухаживал как настоящий кавалер. И не пил! Ни капли! Когда предлагали - испуганно отмахивался и косился на тетю Катю.

- Ты кем будешь-то? - шепотом спросила тетя Катя, толкнув в бок пригревшегося Матвея. - Часовщик?

- Ангел я, матушка. Самый что ни на есть настоящий, - так же шепотом ответил он.

- Ну, да. Ангел. Скажешь тоже. Что же ты в канаве валялся, раз ты ангел?

- Все они, матушка, - черти полосатые, - горько вздохнул Матвей. - Отправили меня одну бабушку в рай проводить. Хорошая была женщина. Добрая. Ну, соседи, родственники, туда - сюда, поминки. Пьют, плачут. Истории разные про покойницу вспоминают. Дай, думаю, успокою их. Уж больно они по покойнице убиваются. Скажу им, что ей теперь лучше, чем собравшимся. Ну, я в человека и обернулся. А чертям только того и надо. Пошли воду мутить. Не успел оглянуться, как напился.

- Ох, ты, Господи! - вздохнула тетя Катя. - Язык у тебя без костей. Что ж ты, если ты ангел, не улетел обратно?

- Так я не могу, матушка. Черти крылья сперли, окаянные.

- Ох, спи уж, окаянный, - пробормотала тетя Катя, которой сквозь дрему рассказ Матвея показался сказкой.