Глава 22. Без масок

Рита вернулась к пациентам в понедельник. Первый приём — Настя, случай 114. Девушка сидела в кресле, нога подрагивала, но глаза были живые.

— Меня зовут Арсений, — сказала Настя. — Так назвала мама. Она забрала меня.

Рита замерла. Настя — не Настя. Арсений. Мальчик. Но в карточке — Настя, женский род. Рита перевернула страницу. В графе «пол» — исправление. Чернилами, поверх. Женский — зачёркнут, мужский — вписан от руки. Соня. Соня исправила, когда Елена забрала сына. Но карточка осталась в клинике, и ребёнок продолжал приходить — уже как Арсений, уже с матерью, которая держала его за руку.

— Как мама? — спросила Рита.

— Хорошишная, — сказал Арсений. — Пахнет хлебом. Янинга у неё нет. Но она обнимает так, что не вырваться.

Рита засмеялась. Впервые на приёме — не профессионально, а по-настоящему. Арсений засмеялся тоже. Потом посмотрел серьёзно.

— Ты тоже была как я? Кто-то говорил, что ты не ты?

— Да, — ответила Рита. — Но я теперь — я.

Арсений кивнул, будто это было всё, что нужно было знать.

После приёма Рита вышла в коридор. Стояла у окна, смотрела на осень — жёлтые листья, серое небо, дождь, который не кончался. Оренбург в сентябре — золотой и мокрый, как медная монета в луже.

— Марковна.

Она обернулась. Артём стоял в конце коридора. Не в костюме — в свитере, тёмном, с горлом. Без планшета, без папки, без брони. Просто человек.

— Я не по работе, — сказал он. — Я… пришёл. Как человек. Если можно.

Рита смотрела на него. Три недели без него — и она увидела то, что раньше скрывала форма: усталость в линиях лица, морщину между бровями, от которой он не мог избавиться. Руки — не сжатые, свободные. Открытые ладони.

— Можно, — сказала она.

Он подошёл. Не близко — остановился в шаге. В коридоре было пусто, слышно, как где-то в кабинете тикают часы.

— Я три недели думал, — сказал он. — Не о тебе — о себе. О том, как я держал всё. Лику, клинику, тебя. Как мне казалось — защищаю. А на деле — не давал дышать. Тебе. Себе.

— Ты учился, — сказала Рита. — Ты спрашивал. Ты снял камеру.

— После того, как ты сказала. Не сам.

— Но ты услышал. Это главное.

Он молчал. Потом — тихо, как человек, который говорит то, что никогда не говорил:

— Я боюсь. Что если я буду рядом — я снова начну держать. Не потому что хочу контроля. Потому что не умею иначе. Не научился.

Рита сделала шаг к нему. Один. Маленький.

— Я тоже боюсь. Что если я позволю кому-то быть рядом — я снова стану меньше. Но я не хочу быть одна. Я была. Три недели. Достаточно.

— Что ты хочешь? — спросил он. Не «что тебе нужно». Не «я решу». Просто — что ты хочешь.

— Хочу, чтобы ты был. Не как начальник. Не как спасатель. Просто — рядом. И когда тебе страшно — говори мне. Не прячь за окном.

Он улыбнулся. Рита видела это впервые — его улыбку. Не ровную, не формальную. Кривую, неуверенную, живую.

— Мне страшно, — сказал он.

— Мне тоже, — ответила она.

Они стояли в пустом коридоре клиники, в свете осеннего окна, и между ними не было ни папок, ни замков, ни бумаг. Два человека, которые перестали прятаться. Рита протянула руку — не схватила, не потянула. Протянула. Он взял. Ладонь в ладони — тёплая, чуть дрожащая.

— Идём, — сказала Рита.

— Куда?

— Просто идём.

Они вышли из клиники. Дождь кончился. Улицы блестели, как чистый лист — без слов, без строк, без глав. Пустой и ждущий. Рита шла и дышала. Воздух был мокрым, холодным, настоящим. Её.

👉 Сетка моих каналов в Max