В те поры, когда Сварогов молот еще не остыл в небесной кузне, а…
В те поры, когда Сварогов молот еще не остыл в небесной кузне, а Велес только-только перегнал последнюю тучную скотину с летних пастбищ в хляби подземные, ходила по земле Осень-Красавица. Не старуха она была, как иные думают, а дева в парче золотой да багряной. Ходила она тихо, роняла на травы слезы холодные — первую росу, и вздыхала тяжело, выпуская из уст туманы.
А следом за ней, шагах в десяти, кралась Зима-Морена. Не злая она была, как люди судачат, а строгая да белая. В руках держала веретено ледяное, а на поясе — ключи от всех колодцев земных. Глядит Зима на Осень, и зависть ее берет: земля-то под ногами девы золотой теплая, живая, а у самой Морены — пустая стынь.
Сварун-Сварог, батюшка небесный, с высокой Сварги за дочкой своей приглядывал. Видит он, что Зима-Морена вот-вот коснется плеча Осени своей костлявой рукой, заморозит ее прежде срока, и не успеет земля соки в корни упрятать.
Кликнул Сварог ветры Стрибожьи. Налетели они, сорвали с деревьев последний лист — золотой, медный, кованый. Поднял Сварог этот лист, да не просто так, а соткал из него полотно невиданное. Не из нитей оно было, а из первого инея, из паутины серебряной, из света закатного, что на мокрой стерне дрожит. Накинул Сварог это полотно на плечи дочери.
— Покрываю тебя, дитя, — прогремел его голос с небес. — Не от холода покрываю, а от чужой жадности. Ступай теперь спокойно.
Осень обернулась, а на плечах у нее — плат. Тяжелый, льдистый, но греет лучше соболиного меха. Увидела это Зима-Морена, остановилась. Поняла: не силой теперь брать надо, а по закону.
Поклонилась она Сварогу в пояс, ударила в ледяное било, и спустился на землю первый настоящий холод. Но плат Сварожий не дал морозу землю насквозь пробить. Лег он на поля, на леса, на избы человечьи. Где листом павшим землю укрыл, а где первым пушистым снежком. Сказали тогда старики: «На Покров до обеда осень, а после обеда — зима».
С того дня повелось на Руси: как услышат колокола на 14 октября, так бабы первым делом блины пекут. Пекут не только семье, но и знакомым несут, да домовому первый блин на четыре части в углах кухни раскладывают. Знают: чем больше на Покров блинов испечено, тем сытнее будет домовому, а значит — теплее в избе лютой зимой.
Мужики же в этот день засохшие ветки яблонь собирают. Если ими печь растопить — весь год в дому тепло будет, ни одна вьюга сквозь стены не пробьется. А последнюю копну с поля в сени затаскивают — «закармливают» скотину, чтобы Велес стадо свое в холода сберег.
Девицы же красные, что в теремах сидели, платов Сварожьих не ждали. Они свои головы перед иконами клонили, свечу восковую жгли и шептали:
— Ты, Покров-Богородица, покрой меня своей нетленной пеленой, от сглаза сбереги, а суженого — в дом наведи.
И с тех пор, едва ляжет на землю первый иней, знают люди: это Сварог землю на зиму укутывает. Не спит она теперь, не мерзнет, а видит сны под серебряным платом до самой весны, когда ключи от колодцев Велес обратно Морене вернет, а Сварог свой покров на небе свернет до новой осени.
А следом за ней, шагах в десяти, кралась Зима-Морена. Не злая она была, как люди судачат, а строгая да белая. В руках держала веретено ледяное, а на поясе — ключи от всех колодцев земных. Глядит Зима на Осень, и зависть ее берет: земля-то под ногами девы золотой теплая, живая, а у самой Морены — пустая стынь.
Сварун-Сварог, батюшка небесный, с высокой Сварги за дочкой своей приглядывал. Видит он, что Зима-Морена вот-вот коснется плеча Осени своей костлявой рукой, заморозит ее прежде срока, и не успеет земля соки в корни упрятать.
Кликнул Сварог ветры Стрибожьи. Налетели они, сорвали с деревьев последний лист — золотой, медный, кованый. Поднял Сварог этот лист, да не просто так, а соткал из него полотно невиданное. Не из нитей оно было, а из первого инея, из паутины серебряной, из света закатного, что на мокрой стерне дрожит. Накинул Сварог это полотно на плечи дочери.
— Покрываю тебя, дитя, — прогремел его голос с небес. — Не от холода покрываю, а от чужой жадности. Ступай теперь спокойно.
Осень обернулась, а на плечах у нее — плат. Тяжелый, льдистый, но греет лучше соболиного меха. Увидела это Зима-Морена, остановилась. Поняла: не силой теперь брать надо, а по закону.
Поклонилась она Сварогу в пояс, ударила в ледяное било, и спустился на землю первый настоящий холод. Но плат Сварожий не дал морозу землю насквозь пробить. Лег он на поля, на леса, на избы человечьи. Где листом павшим землю укрыл, а где первым пушистым снежком. Сказали тогда старики: «На Покров до обеда осень, а после обеда — зима».
С того дня повелось на Руси: как услышат колокола на 14 октября, так бабы первым делом блины пекут. Пекут не только семье, но и знакомым несут, да домовому первый блин на четыре части в углах кухни раскладывают. Знают: чем больше на Покров блинов испечено, тем сытнее будет домовому, а значит — теплее в избе лютой зимой.
Мужики же в этот день засохшие ветки яблонь собирают. Если ими печь растопить — весь год в дому тепло будет, ни одна вьюга сквозь стены не пробьется. А последнюю копну с поля в сени затаскивают — «закармливают» скотину, чтобы Велес стадо свое в холода сберег.
Девицы же красные, что в теремах сидели, платов Сварожьих не ждали. Они свои головы перед иконами клонили, свечу восковую жгли и шептали:
— Ты, Покров-Богородица, покрой меня своей нетленной пеленой, от сглаза сбереги, а суженого — в дом наведи.
И с тех пор, едва ляжет на землю первый иней, знают люди: это Сварог землю на зиму укутывает. Не спит она теперь, не мерзнет, а видит сны под серебряным платом до самой весны, когда ключи от колодцев Велес обратно Морене вернет, а Сварог свой покров на небе свернет до новой осени.