Тайна разрушившая счастье: почему хозяин поместья лгал до последнего?

Вы спрашиваете меня, почему я молчал? Почему я, Эдвард Фэйрфакс Рочестер, человек не робкого десятка, презирающий светское лицемерие и мелкую трусость, месяц за месяцем вел за руку к алтарю чистую, ни в чем не повинную девятнадцатилетнюю девушку, зная, что прямо над ее спальней, под свинцовыми скатами крыши Торнфилд-холла, дышит, рычит и проклинает меня моя законная жена? Легко судить человека, когда ты сидишь в теплой гостиной, перелистывая страницы чужой жизни, и точно знаешь, где кончается добродетель и начинается Уголовный кодекс Британской империи. Куда труднее сохранить эту безупречную ясность ума, когда тебе тридцать семь лет, за твоей спиной — пятнадцать лет живого ада, в который тебя продали собственные отец и брат, а перед тобой впервые в жизни забрезжил крошечный, хрупкий, но ослепительно чистый луч спасения. Люди называют это обманом. Священники называют это смертным грехом двоеженства. А я назову это так, как оно было на самом деле: отчаянием утопающего, который среди ледяного ночного шторма ухватился за край единственной лодки и знает наверняка — стоит ему только разжать закоченевшие пальцы и честно признаться, что руки его в грязи, как лодка отплывет прочь, а он камнем пойдет на темное, илистое дно. Если вы хотите понять, почему я лгал Джейн до самой последней секунды у церковной решетки, вам придется спуститься со мной туда, откуда я начинал, и выслушать мою исповедь без утайки и прикрас. Капкан на тридцать тысяч гиней и десять лет пепла Чтобы понять мою ложь в Торнфилде, нужно вспомнить, каким я вернулся в Англию из Вест-Индии двенадцать лет назад. Я уезжал на Ямайку в двадцать два года мальчишкой — чистым, восторженным, не знавшим ни женской подлости, ни отцовского вероломства. Мой отец, старый сквайр Рочестер, был человеком каменной жадности: он не желал дробить родовое поместье Торнфилд между двумя сыновьями и решил оставить все земли моему старшему брату Роуленду, а меня выгодно продать за океан, сосватав…