Продолжаю писать главу к книге о непонимании, и тут я задумалась о…
Продолжаю писать главу к книге о непонимании, и тут я задумалась о том, что очень часто уж затыкают мне рот и не дают быть тем, кем я являюсь сейчас. Впервые это произошло на моей выставке, в галереи в Питере, где мне запретили выставлять картины с символикой Z для сохранение их репутации. Я пишу эту книгу не для того, чтобы меня пожалели, я пишу её для тех, кто, как я, живёт на два мира и каждый раз, возвращаясь на мирную землю, чувствует, как ему зашивают рот. Ваша боль — настоящая, и вы имеете право на неё.
Тут всё настоящее: кровь на бинтах, усталость в глазах, дрожь в руках, короткие разговоры о доме. Тут невозможно сделать вид, что ничего не происходит, рядом с тобой находятся люди, которые заплатили слишком высокую цену, и каждый их вдох напоминает: война — не далёкая новость, а чья-то жизнь. Но когда я возвращаюсь в мирную жизнь, меня словно просят оставить часть себя за дверью.
«Не говори о своей войнушке».«Не надевай военную форму».«Не употребляй эту аббревиатуру СВО».«Не вовлекай нас во всё это».
Эти слова произносятся будто ради спокойствия, будто если не называть происходящее вслух, оно станет менее страшным. Будто можно закрыть рот — и вместе с ним закрыть войну, боль и память. Но война не исчезает от молчания, она остаётся в судьбах тех, кто не вернулся, в сообщениях, на которые больше никто не ответит, в фотографиях товарищей, которые теперь смотрят с экрана и остаются навсегда молодыми, в голосах людей, чьи имена я помню, в госпитальных коридорах, где каждый день приходится собирать человека заново — телом, духом, надеждой. Мне больно, когда погибают мои товарищи, я не умею делать вид, что это просто событие, о котором можно не говорить за семейным столом, не умею улыбаться так, будто мне нечего вспомнить, не умею снимать с себя всё пережитое вместе с формой, складывать в шкаф и становиться прежней.
Потому что прежней меня уже нет.
Я понимаю, что многие могут бояться, возможно, им тяжело слышать о том, что происходит, возможно, кто-то пытается защитить себя от чужой боли, потому что не знают, как её выдерживать. У каждого человека есть право на собственные границы и на свой способ справляться. Но у меня тоже есть право говорить о том, что является частью моей жизни. Я не требую, чтобы каждый чувствовал так же, как я, не заставляю никого идти со мной, носить форму или разделять мой опыт, мне не нужно, чтобы все одобряли мой выбор, но я не хочу, чтобы мою правду называли «войнушкой», а мою боль — неудобной темой. За этими словами стоят не игры, за ними стоят раненые, которых я видела. Люди, которым помогала, товарищи, которых потеряла. Их нельзя вычеркнуть из разговора только потому, что кому-то страшно или неловко. Иногда мне говорят, что в мирной жизни нужно быть осторожнее, не поднимать острые темы, не напоминать о войне, но разве молчание — это всегда мир? Иногда это всего лишь маска, под которой прячется страх, а я не умею надевать маску. Я настоящая. Такой меня сделала служба, госпиталь, встречи с болью и людьми, которые продолжают жить вопреки всему. Я могу говорить спокойно или замолчать на время, если вижу, что человеку тяжело, но я не стану отрицать часть своей жизни ради чужого удобства.Мне не нужно превращать каждую встречу в разговор о войне, но мне нужно иметь возможность произнести имя погибшего товарища, рассказать о своём дне, надеть форму, если она для меня важна, и не чувствовать за это стыда.Моя форма — не вызов и не попытка заставить кого-то выбирать сторону. Это память о тех, с кем я была рядом. Это благодарность тем, кто продолжает бороться и восстанавливаться, это часть меня, которую невозможно снять вместе с курткой. Я возвращаюсь на гражданку, но война не заканчивается у порога. Она остаётся во мне не как желание пугать других, а как ответственность помнить. Помнить тех, кто выжил, помнить тех, кто погиб, помнить, что за словами «раненый», «санитар», «боец» всегда стоит человек — чей-то сын, брат, сестра, отец, друг. Я не хочу, чтобы меня заставляли молчать. Не потому, что мне нечего скрывать, а потому, что молчание иногда становится предательством собственной правды.
Тут всё настоящее: кровь на бинтах, усталость в глазах, дрожь в руках, короткие разговоры о доме. Тут невозможно сделать вид, что ничего не происходит, рядом с тобой находятся люди, которые заплатили слишком высокую цену, и каждый их вдох напоминает: война — не далёкая новость, а чья-то жизнь. Но когда я возвращаюсь в мирную жизнь, меня словно просят оставить часть себя за дверью.
«Не говори о своей войнушке».«Не надевай военную форму».«Не употребляй эту аббревиатуру СВО».«Не вовлекай нас во всё это».
Эти слова произносятся будто ради спокойствия, будто если не называть происходящее вслух, оно станет менее страшным. Будто можно закрыть рот — и вместе с ним закрыть войну, боль и память. Но война не исчезает от молчания, она остаётся в судьбах тех, кто не вернулся, в сообщениях, на которые больше никто не ответит, в фотографиях товарищей, которые теперь смотрят с экрана и остаются навсегда молодыми, в голосах людей, чьи имена я помню, в госпитальных коридорах, где каждый день приходится собирать человека заново — телом, духом, надеждой. Мне больно, когда погибают мои товарищи, я не умею делать вид, что это просто событие, о котором можно не говорить за семейным столом, не умею улыбаться так, будто мне нечего вспомнить, не умею снимать с себя всё пережитое вместе с формой, складывать в шкаф и становиться прежней.
Потому что прежней меня уже нет.
Я понимаю, что многие могут бояться, возможно, им тяжело слышать о том, что происходит, возможно, кто-то пытается защитить себя от чужой боли, потому что не знают, как её выдерживать. У каждого человека есть право на собственные границы и на свой способ справляться. Но у меня тоже есть право говорить о том, что является частью моей жизни. Я не требую, чтобы каждый чувствовал так же, как я, не заставляю никого идти со мной, носить форму или разделять мой опыт, мне не нужно, чтобы все одобряли мой выбор, но я не хочу, чтобы мою правду называли «войнушкой», а мою боль — неудобной темой. За этими словами стоят не игры, за ними стоят раненые, которых я видела. Люди, которым помогала, товарищи, которых потеряла. Их нельзя вычеркнуть из разговора только потому, что кому-то страшно или неловко. Иногда мне говорят, что в мирной жизни нужно быть осторожнее, не поднимать острые темы, не напоминать о войне, но разве молчание — это всегда мир? Иногда это всего лишь маска, под которой прячется страх, а я не умею надевать маску. Я настоящая. Такой меня сделала служба, госпиталь, встречи с болью и людьми, которые продолжают жить вопреки всему. Я могу говорить спокойно или замолчать на время, если вижу, что человеку тяжело, но я не стану отрицать часть своей жизни ради чужого удобства.Мне не нужно превращать каждую встречу в разговор о войне, но мне нужно иметь возможность произнести имя погибшего товарища, рассказать о своём дне, надеть форму, если она для меня важна, и не чувствовать за это стыда.Моя форма — не вызов и не попытка заставить кого-то выбирать сторону. Это память о тех, с кем я была рядом. Это благодарность тем, кто продолжает бороться и восстанавливаться, это часть меня, которую невозможно снять вместе с курткой. Я возвращаюсь на гражданку, но война не заканчивается у порога. Она остаётся во мне не как желание пугать других, а как ответственность помнить. Помнить тех, кто выжил, помнить тех, кто погиб, помнить, что за словами «раненый», «санитар», «боец» всегда стоит человек — чей-то сын, брат, сестра, отец, друг. Я не хочу, чтобы меня заставляли молчать. Не потому, что мне нечего скрывать, а потому, что молчание иногда становится предательством собственной правды.