Как я стала «любовницей» в 45 лет

В сорок пять я думала, что главное приключение жизни — научиться засыпать без новостей. Я ошибалась.

Приключение ждало на четвёртом этаже панельной девятиэтажки, где в сорок вторую квартиру вселились новые соседи. Аккурат в мой день рождения. Подарочек.

Их двое. Андрей и Марина. Лет по сорок.

Он — плечистый, с растерянной полуулыбкой человека, который вышел за хлебом и вернулся с тремя пакетами непонятно чего.

Она — худая, резкая, с прищуром снайпера. Когда Марина смотрела на тебя, хотелось проверить, все ли пуговицы застёгнуты. А лучше — уйти в другую галактику.

Познакомились в лифте. Точнее, в том, что от него осталось: кабина застряла между третьим и четвёртым, и мы втроём просидели сорок минут, пока диспетчер соизволил отправить мастера.

Андрей рассказывал анекдоты. Плохие. Очень плохие. Из тех, после которых смеёшься не над шуткой, а над тем, как человек её рассказывает.

Через неделю я столкнулась с Мариной у мусоропровода.

— Вы Ирина? — спросила она тоном следователя.

— Ирина. Из сорок первой.

— Знаю, — отрезала она и ушла, не попрощавшись.

Потом у меня заклинило замок. Я билась полчаса: WD-40, отвёртка, уговоры, угрозы. Дверь держалась.

Стук. В глазке — Андрей.

— У вас всё в порядке? Я слышал шум.

— Замок заело.

Через минуту он уже стоял с моей стороны двери. Поколдовал пятнадцать минут, замок щёлкнул.

— Спасибо. Чай будете?

Вот здесь я и совершила ошибку. Не чай. Чай был обычный, «Принцесса Нури». Ошибка была в том, что я не подумала, как это выглядит со стороны.

Соседка снизу, Клавдия Петровна, восемьдесят два года, боевой пост на скамейке и членство в неформальном профсоюзе дворовых разведчиц, сказала мне на следующий день:

— Ир, ты это… осторожнее. У него жена — зверь.

— Клавдия Петровна, он замок мне чинил.

— Знаем мы эти замки, — поджала губы бабушка.

Через две недели отключили воду. Я тащила домой две пятилитровые бутыли и понимала: четвёртый этаж лифт сломан я не возьму.

Андрей проходил мимо. Взял обе. Понёс легко, будто это были пустые стаканчики.

Марина видела. Она выходила из квартиры как раз в тот момент, когда он заносил бутыли в мою прихожую.

На следующее утро на двери висела записка. Тетрадный листок в клеточку: «Я ВСЁ ЗНАЮ».

Без подписи. Каллиграфическим почерком, каким учительницы пишут замечание в дневнике.

Я перечитала раз пять. Что она знает? Что я пью чай с лимоном? Что у меня третий день стоит недоеденный борщ?

Через три дня — вторая: «НЕ ДУМАЙ, ЧТО ТЕБЕ ЭТО СХОДИТ С РУК».

Мне сорок пять. Я работаю в районной библиотеке, в отделе абонемента. Зарплата двадцать четыре тысячи. Самое рискованное, что я делаю, — покупаю просроченный йогурт со скидкой.

Позвонила подруге Ленке. Ленка — риелтор в красных туфлях, говорит так, будто слова стоят денег.

— Ты спишь с её мужем?

— Нет!

— Тогда иди и скажи ей прямо.

— Она мне записки пишет.

— Записки? — заржала Ленка. — Ир, у вас там что, девяностые?

Марина тем временем начала дежурить у подъезда. Я выхожу — она стоит. Возвращаюсь — стоит. Курит. Молча смотрит.

Знаете это чувство, когда идёшь по двору дома, где прожил десять лет, и чувствуешь себя чужой?

В пятницу она ждала меня у двери. Не записка. Живой человек, руки в боки.

— Поговорим?

Голос спокойный. Это пугало больше, чем если бы она кричала.

— Заходите.

Она села на край дивана. Я поставила чайник.

— Он к вам ходит, — сказала она без вопросительной интонации.

— Кто, Андрей?

— Нет, Дед Мороз. Конечно Андрей.

— Марина, он мне просто помогает как сосед. Замок, вода, сумки. Я библиотекарь. Я читаю формуляры и слежу, чтобы книги возвращали вовремя.

— Он вам замок чинил, — повторила она, пропустив мимо ушей мою исповедь.

— Да. Замок. И чай пил. С лимоном.

Марина молчала. Потом заплакала. Не громко, не театрально. Просто слёзы потекли по щекам, и она их не вытирала.

— Он всем помогает, — проговорила она. — Бабе Клаве окно вставил. Семёновой со второго кран менял. Он не может иначе. А я не могу так. Я вижу его в чужой квартире, и м