Актуальные новости

— Елена Николаевна … то есть, простите, Эмма Викторовна. Зайдите к генеральному. Прямо сейчас. И захватите с собой ручку, нам нужно подписать трудовой договор.

Когда за ним закрылась дверь, Эмма подошла к тому самому шкафу для посуды. Среди пыльных чашек с логотипом фирмы действительно стояла пузатая стеклянная банка. Эмма не стала ее открывать. Она просто аккуратно задвинула банку в самый дальний угол. Кажется, эта опасная работа ей все-таки подходила. Главное — вовремя выучить, где именно в этом офисе заканчивается корпоративная вежливость и начинается зона выживания. А еще она поняла, что «уйти в декрет» на местном сленге означало просто сбежать, пока нервы еще целы. Что ж, посмотрим, кто кого.

Секретарь-референт приступает к работе

Эмма поправила воротник строгой блузки и еще раз перечитала объявление на доске в холле бизнес-центра. «Компании "Вектор" требуется секретарь-референт. Требования: стрессоустойчивость, высшее образование, знание двух языков».

Стрессоустойчивость Эмме сейчас была нужнее, чем диплом. После сокращения в прошлой фирме, где она проработала пять лет, резюме разлетелось по десяткам адресов, но тишина была оглушительной. «Вектор» откликнулся первым.

В кабинете начальника отдела кадров пахло озоном от работающего кондиционера и дорогим парфюмом. За столом сидел грузный мужчина в безупречном сером костюме. Он бегло просмотрел документы Эммы, одобрительно хмыкнул и поднял на нее внимательные, чуть навыкате глаза.

— Что ж, Эмма Викторовна, резюме у вас внушительное. Тестовое задание на компьютере пройдете — и можно оформлять.
— Спасибо, — выдохнула Эмма, впервые за долгое время почувствовав твердую почву под ногами. — Я хотела только уточнить один момент.
— Слушаю.
— А куда делась предыдущая секретарша? В приемной пусто, да и на доске объявление висит уже месяц.

Начальник кадров не моргнул. Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на животе.
— Она ушла в декрет.
— В декрет? — переспросила Эмма, мысленно прокручивая в голове список бывших коллег. — Но ведь… Елена Николаевна проработала у вас всего три месяца. И ей, кажется, было уже хорошо за сорок.
— Бывает, — невозмутимо пожал плечами кадровик. — Жизнь полна сюрпризов. Медицина сейчас творит чудеса. Мы, кстати, очень лояльны к семейным ценностям, у нас все по закону. Так что вы заходите в переговорную, там вас ждет наш IT-специалист.

— Какая опасная работа, — подумала Эмма, выходя из кабинета и плотно прикрывая за собой дверь.

Она шла по бесконечному коридору, застеленному гулким бежевым ковролином, и пыталась сложить пазл. Елена Николаевна, дама с тяжелым характером и взрослой дочерью-студенткой, внезапно уходит в декрет. Предыдущая девушка, чье место она заняла, уволилась со скандалом через две недели, сославшись на «невыносимые условия». А до нее, если верить форумам бывших сотрудников, на этой позиции за год сменилось еще четверо.

«Опасная работа, — повторила Эмма про себя, глядя на свое отражение в хромированной двери лифта. — Не в том смысле, что можно уронить степлер на ногу. А в том, что через три месяца я тоже могу внезапно "уйти в декрет". Или просто сойти с ума».

В переговорной ее ждал молодой парень в толстовке с капюшоном. Он молча кивнул на монитор.
— Вам нужно перевести письмо от японских партнеров. Срочно. Шеф ждет через десять минут.

Эмма села в кресло, открыла файл и пробежала глазами по строчкам иероглифов. Текст был вежливым, стандартным, но в конце стояла странная приписка, которой не было в официальном шаблоне: *«Если вы читаете это, значит, вы продержались дольше недели. На третьем этаже в шкафу для посуды стоит банка растворимого кофе. Не пейте его. Никогда».*

Эмма усмехнулась. Предыдущая секретарша явно обладала чувством юмора.

Она быстро перевела письмо, поправила пару канцелярских оборотов и отправила файл на печать. Ровно через десять минут дверь кабинета генерального директора с шумом распахнулась.

На пороге стоял тот самый грузный кадровик, но теперь на его лице не было и тени любезности.
— Почему японцы еще не получили ответ? — рявкнул он, глядя на часы. — Шеф рвет и мечет!
— Письмо уже у вас на столе, — спокойно ответила Эмма, кивнув на лоток принтера.

Кадровик замер, метнулся к столу, схватил еще теплые листы. Его глаза забегали по строчкам.

— Откуда… — он поднял на Эмму ошарашенный взгляд. — Здесь же идиомы. Шеф всегда их пропускает, и партнеры обижаются. Вы… вы перевели правильно.
— У меня пять лет опыта работы с азиатским регионом, — напомнила Эмма. — И я не пью растворимый кофе.

Мужчина моргнул, словно просыпаясь. Жесткая складка у его рта разгладилась. Он посмотрел на Эмму уже не как на очередную соискательницу, а как на редкий, чудом найденный артефакт.

Филлип Федорович тяжело опустился на пуфик в коридоре. Он смотрел на свое отражение, на глубокие трещины морщин, на старческую гречку на руках, лежавших на коленях. Самая красивая женщина для любви пахла бы жасмином и дорогим табаком, у нее была бы гладкая кожа и звонкий смех. А от него самого теперь пахло валокордином, старыми книгами и неизбежным.

Он не мог накопить на молодость.

Филлип Федорович поднял ручку, тяжело поднялся и вернулся в комнату. Он открыл блокнот на последней странице, где оставалось немного чистого места. Подумал, достал из футляра очки и аккуратно, почти каллиграфическим почерком, вывел:

«6. Найти хороший слуховой аппарат, чтобы слышать смех внука Борьки. И купить ему тот самый радиоуправляемый вертолет, на который я пожалел денег своему сыну тридцать лет назад».

Филлип Федорович достал блокнот из нижнего ящика комода. Обложка из потрескавшейся коричневой кожи была мягкой от прикосновений, а золотое тиснение «Планировщик жизни» на уголке почти стерлось. Этот блокнот подарила ему тетка на восемнадцатый день рождения, и с тех пор он не расставался с ним ни в студенческой общаге, ни на первых съемных квартирах.

На первой странице, детским, прыгающим почерком, было выведено: «1. Своя квартира. Без соседей. С балконом».
Филлип Федорович перевернул страницу.
«2. Машина. "Волга" или "Жигули" вишневого цвета».
Дальше шли пометки помельче: «Холодильник "ЗиЛ" (новый, в упаковке)», «Тур в Сочи на две недели», «Видеомагнитофон».

Он листал дальше, проходя сквозь десятилетия. Желания менялись, становились дороже и суше.
«Накопить на первый взнос по ипотеке для сына».
«Оплатить операцию маме».
«Достроить дачу в Малаховке, поставить нормальный сруб, а не эту времянку».

Последняя запись, сделанная лет пять назад твердой рукой, гласила: «Закрыть все кредиты. Жить на проценты. Никому не быть должным».
Филлип Федорович откинулся на спинку кресла. Кредиты были закрыты еще в прошлом году. Дача стояла, радуя глаз новой черепицей. Сын с семьей жил в своей трешке. Казалось, что он достиг всего, о чем когда-либо мечтал с той самой юности. Он выполнил свой долг перед теткой и ее подарком.

Филлип Федорович усмехнулся и решил полистать самое начало, туда, где бумага пожелтела сильнее всего. Между списком марок советских транзисторов и чертежом самодельного катера, нацарапанным на лекции, он наткнулся на запись, которой раньше не замечал. Или, скорее, не хотел замечать. Она была сделана в спешке, карандашом, и пряталась на самом сгибе: «5. Завести самую красивую женщину для любви. Чтобы пахла духами, а не борщом. Чтобы смеялась моим шуткам, даже если они глупые».

Старик замер. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.
«Завести», — прочитал он еще раз. Какое странное, хозяйственное слово для такого желания.

В нем вдруг шевельнулось что-то забытое, горячее. Азарт накопителя. Филлип Федорович был человеком системы. Если есть цель, должен быть план. Он потер сухие ладони.
Так. Что нужно для самой красивой женщины?
Он взял ручку.
Во-первых, подтянуть здоровье. Санаторий в Кисловодске, хороший кардиолог, импортные витамины.
Во-вторых, гардероб. Эти растянутые кардиганы и фланелевые рубашки нужно сжечь. Новый костюм, итальянские туфли, шелковые галстуки.
В-третьих, машина. Его надежный, но скучный «Рено» не годится. Нужен хищный, низкий автомобиль, черный или темно-синий.
В-четвертых, место. Снять пентхаус с панорамными окнами, купить абонемент в закрытый гольф-клуб.

Он быстро, по-деловому, набрасывал пункты, прикидывая в уме суммы. Капитала, скопленного за жизнь, должно было хватить. Это была просто еще одна, самая грандиозная покупка. Филлип Федорович даже почувствовал знакомый зуд в пальцах — предвкушение долгого, приятного накопления. Он уже представлял, как будет ежемесячно переводить деньги на отдельный счет с кодовым названием «Красота».

Филлип Федорович встал, чтобы налить себе чаю и обдумать стратегию знакомства. Проходя мимо старого трюмо в коридоре, он на секунду задержался. Из овальной рамы в тяжелой бронзовой оправе на него смотрело чужое лицо.

Бескровные, пергаментные складки кожи свисали от ушей к подбородку. Глаза, под которыми темнели мешки размером с грецкий орех, были тусклыми, цвета дорожной пыли. Редкий пушок седых волос на голове казался приклеенным. Тонкие, почти бесцветные губы были сжаты в жесткую, упрямую линию человека, который всю жизнь только и делал, что отказывал себе в лишнем.

Из зеркала на Филиппа Федоровича смотрел восьмидесятилетний дедушка.

Ручка выскользнула из его пальцев и со стуком упала на паркет. Желание, только что казавшееся таким четким, осязаемым и вполне доступным для его банковского счета, испарилось. Оно столкнулось не с нехваткой денег. Оно разбилось о нехватку времени.

**Одесская вечность Саввы**

На Втором еврейском кладбище, где старые акации роняли листву прямо на потрескавшийся гранит, пахло йодом и сырой землей. Хоронили старого художника Савву. Всю свою длинную, нищую жизнь он рисовал только одесские дворики — их выщербленные ступени, сохнущее на веревках белье, рыжих котов, дремлющих на солнцепеке, и тени от бельевых прищепок.

Он был беден, как церковная мышь: его каморка в дворике на Молдаванке вечно пахла скипидаром и пустым чайником. Но держался Савва так, словно в его жилах текла не жидкая одесская кровь, а чистое кастильское золото — горд был, как испанский гранд. Он мог отдать последние три рубля за редкий кадмий, но с королевским презрением отказывался писать портреты жены портового начальника за хорошие деньги.

После короткой, скомканной молитвы, когда родственники уже начали тихо переговариваться о поминках, вперед, раздвигая плечами молодых, шагнул его друг, старый биндюжник Мендель. Он снял кепку, вытер ею лицо, отчего седая щетина на щеках встала дыбом, и хрипло откашлялся.

— Ну что, — начал Мендель, и его голос, привыкший перекрикивать грохот портовых лебедок, дрогнул. — Конечно, Савва был странный человек. Я вам таки скажу за него пару слов, пока вы не начали делить его наследство.

Он обвел тяжелым взглядом кучку людей.

— Когда у него в кармане заводилась копейка, он покупал льняное масло и белила, а не докторскую колбасу. Мы, бывало, сидим во дворике, режем на газете сало, а он макает сухую корку в стакан с портвейном только для вида. Когда мы пили вино, он смотрел не на наших девочек с Ланжерона, а на то, как солнце играет в бокале. «Смотри, Мендель, — говорил он, — это же рубиновый свет, это же Тициан!» Какой, к черту, Тициан, если там кислый «Алиготе» из-под Привоза! Он никогда не умел делать гешефт. За свою лучшую картину, ту, где дворик после дождя, он взял с мецената двадцать рублей, потому что «не хотел продавать воздух».

Мендель снова напялил кепку на макушку и засунул руки глубоко в карманы старого пальто.

— Но я вам таки скажу одну весЧь! Мы все когда-нибудь умрём. И я, и вы, и даже этот поц, что не пришел попрощаться, потому что у него сегодня преферанс. Наши деньги съедят внуки, инфляция или зубной врач. Мебель рассыплется, а наши надгробия покроются мхом.

Он ткнул узловатым пальцем в сторону закрытого гроба.

— А Савины дворики останутся! Они уже остались. Вы думаете, он рисовал стены? Он рисовал то, что между стен. Он рисовал, как тетя Песя кричит с третьего этажа на тетю Басю с первого. Он рисовал запах жареных бычков, который поднимается к вечеру из всех окон. Он поймал этот одесский свет — тяжелый, густой, как мед, который ложится на облупившуюся синьку перил.

Голос Менделя вдруг сел, стал тихим и совсем не биндюжным:
— И через сто лет какой-нибудь поц, — он выделил это слово с нежностью, — посмотрит на его картину в каком-нибудь музее, вздохнет и скажет: «Боже, как же вкусно пахло в этой Одессе! Как же они там тогда жили…»

Мендель помолчал, глядя на свежую глину.

— Спи спокойно, Савва! Ты нарисовал нам вечность. А вечность, в отличие от нас с тобой, за аренду не платит.

Он развернулся, грузно переступил через венки и, не дожидаясь остальных, пошел к выходу с кладбища, тяжело шаркая ботинками по осенней грязи. За его спиной остался только старый холмик, дешевый деревянный крест и запах мокрой листвы, точь-в-точь как на картинах того, кто умел продавать воздух за бесценок.

Арон забрал у подмастерья кисть. Он не стал переписывать шторм. Вместо этого он взял самую тонкую кисть-нулевку, макнул ее в жидкий изумруд и, почти не касаясь холста, провел три быстрых штриха по самой кромке падающей волны. Затем добавил каплю краплака в брызги.

В ту же секунду серая, мертвая вода ожила. Шторм перестал быть просто грязной лужей. В нем появился тот самый знаменитый «воздух» Айвазовского — прозрачная, влажная, звенящая глубина. Волна всё так же хотела убить рыбака, но теперь она делала это с каким-то божественным, театральным изяществом.

— Вот, — удовлетворенно крякнул Арон, отходя на шаг. — Теперь это товар. Теперь это, не побоюсь этого слова, музейный уровень для твоей тети Сони. Заказчик будет доволен, Боря. Он повесит это на даче, и когда его соседи придут пить чай, он скажет: «Смотрите, шо я купил за бесценок у одного старого еврея». И они будут смотреть и давиться сушками. А это, мой мальчик, и есть высшая форма признания.

Боря вздохнул, размазывая по лицу краску.

— Дядя Арон, а когда мы пойдем делать те новые четвертные для ростовщика Мойши? У меня уже пальцы от этого скипидара слоятся. Рисовать море — это вам не медь травить.

Арон хитро прищурился, пряча матрицу в карман халата.

— Море, Боря, оно как фальшивая купюра. Главное — правильно положить водяные знаки. Иди мой кисти. И штаны свои постирай, а то ты похож на пингвина, который неудачно упал в свежую побелку. Завтра с утра нам предстоит напечатать целую стаю очень убедительных лебедей.

— Лёва, — Мишка посмотрел на своего старшего налётчика с отеческой укоризной. — Ты не врубишься в высокое искусство. Мы берем ладью за то, что он заставил нас на это смотреть. А шубу — за то, что мы были вынуждены это слушать. Иди, проверь, гири на весах протерты? Завтра пойдешь извиняться с блеском. И попробуй мне только у него в прихожей галоши перепутать. Свободен.

Когда за Быком закрылась дверь, Мишка подошел к окну, выходившему на залитую лунным светом Дерибасовскую. Он посмотрел на свое отражение в черном стекле — щегольской пиджак, бабочка, безупречный пробор.

— Полёт мысли, — пробормотал он, усмехаясь в усы. — Тьфу. Хорошо, что Лёвка до скрипки Энгра не добрался, а то пришлось бы завтра Паганину телеграмму отбивать, возвращать.

Он обернулся, обвел взглядом стол, ломящийся от серебра, бархата и жемчугов. Взгляд его снова споткнулся о пустую стену, где еще час назад висела эта парижская геометрия. Мишка удовлетворенно кивнул. В приличной бильярдной должны висеть только трофеи, за которые не стыдно перед братвой. А за такие трофеи, где кого-то стошнило геометрией, в Одессе могут и самого в треугольник согнуть.

Лёвка Бык вышел из спальни, путаясь в полах чужого бобрового манто, и свалил добычу на дубовый стол. В комнате запахло нафталином, пылью и дорогим, но едким табаком.

Мишка Япончик сидел в вольтеровском кресле, закинув ногу на ногу. На коленях у него лежал наган, а в зубах дымилась папироса «Сальве». Он не смотрел на стол, где тускло светились серебряные портсигары, горкой лежали дамские муфты и переливалось тяжелое купеческое золото. Его взгляд был прикован к тому, что Лёвка держал в руках.

— Это шо за балаган? — спросил Мишка, не вынимая папиросы изо рта.

— Картина, босс, — с гордостью выдохнул Лёвка. — Фраер, как увидел, шо мы заходим, сразу к сейфу ломанулся, за брюлики. А про эту мазню забыл. Говорит, парижский шик, последний писк. Самого, говорит, Пикассо за пояс заткнет.

Мишка медленно поднялся. Он подошел к полотну, которое Лёвка держал двумя руками, как покойника. На холсте действительно синели острые треугольники, наезжали друг на друга багровые квадраты, а ровно посередине расплылась густая желтая клякса, похожая на застывший яичный желток.

Мишка долго смотрел на полотно, прищурив левый глаз. Выпустил струю дыма прямо в желтый квадрат.

— Скажите мне, Лёва, — тихо, почти ласково спросил Япончик. — Мы банда или где? Мы, конечно, уважаем чужой труд. Я вот портного Изю на Молдаванке уважаю, он мне на костюм сорок метров сукна извел, искусство! Но скажи мне, за каким надом ты принес в малину этот кусок обоев, на который кого-то стошнило геометрией?

Лёвка надулся. Его шея, толстая, как у племенного быка, побагровела.

— Миша! — обиженно протянул он. — Ты не понимаешь высокого! Фраер клялся здоровьем своей маман, шо это шедевр! Это называется «Полёт мысли»! Он за нее в Париже, говорит, пятьсот франков отдал.

Мишка обошел картину кругом, как вокруг опасного сумасшедшего.

— Полёт мысли, Лёва, — вздохнул Япончик, стряхивая пепел в пустую чашку мейсенского фарфора. — Это когда ты на Соборке незаметно уходишь от городового, имея в кармане чужой лопатник. Это когда Сенька Штырь за три секунды вскрывает английский замок. Вот это, Лёва, полёт! А это, — он ткнул дымящимся мундштуком в желтую кляксу, — это состав преступления против моих глаз. У меня от этих треугольников изжога начинается.

Он затушил папиросу о край стола, ничуть не жалея красного дерева.

— Значит так, Бык. Слухай сюда внимательно. Завтра. Лично. Ты. Вернешь картину обратно. Поднимешься на второй этаж, позвонишь в колокольчик, снимешь шляпу и извинишься. Скажешь, мол, Лёвка погорячился, бес попутал, не признал гения.

— Миша, та шо я, поц? — возмутился Лёвка. — Перед этим штафиркой извиняться? Да меня на Пересыпи засмеют! У меня ж авторитет!

— Авторитет, Лёва, — голос Мишки стал стальным, и налётчик тут же втянул голову в плечи, — это когда люди знают, что с Мишкой Япончиком можно иметь дело. Что Мишка — артист, а не мокрушник с Привоза. Одесские мальчики не крадут то, шо стыдно повесить в приличной бильярдной! Если я эту блевотину в раме у себя в гостиной увижу, со мной за один стол уважающие себя люди не сядут. Решат, что у Короля Одессы совсем дела плохи, раз он на такую дрянь позарился.

Мишка вернулся в кресло, подобрал со стола тяжелую серебряную сахарницу в виде ладьи и повертел ее в руках.

— Картину вернешь, — повторил он. — А вот извинения, Лёва, я тебе облегчу. Скажи ему, что мы берем компенсацию за моральный ущерб. За то, что заставили его, сердешного, пережить.

— Сколько брать? — тут же оживился Бык, почуяв привычное дело.

Мишка задумчиво посмотрел на сахарницу, потом на синие треугольники.

— Скажи, что берем вот эту серебряную ладью. И вон ту лисью шубу, что на Насте.

— И всё? — разочарованно протянул Лёвка. — Так серебро ж копейки стоит против парижской мазни!

Мадам Грановская вытерла руки о передник, пахнущий победой, и похлопала Моню по плечу:
— Ну, Рафаэль? Шо скажешь? Вся Одесса уже третий круг делает. Говорят, на чернобурку смотреть больно — так блестит.

Моня молчал. Он смотрел на свое творение, и по его щеке, из глаза голодного спаниеля, сползла одинокая, горькая, совершенно немифическая слеза.

— Золотого дождя не хватает, — вдруг басом сказала Белла, поправляя на груди тяжелое пальто. — Мама, я замерзла.

Она шагнула вперед, заслонив собой граммофон, буфт и всю свою грядущую буржуазную судьбу. Толпа ахнула, инстинктивно подалась назад, и в этот момент из-за туч выглянуло солнце. Его луч ударил прямо в медную трубу граммофона, отскочил от полированного дуба и, преломившись в слезе на щеке Мони, упал прямо на лицо Беллы.

— Вот, — прошептал Моня, глядя на сияющую в этом свете мадам Грановскую. — Я же говорил. Золотой дождь. У нас в нашем климате без него никак.

Мадам посмотрела на сияющий луч, потом на бледного художника, потом на очередь за дунайской сельдью, которая начала волноваться.

— Так, Моня, — вздохнула она, снова вытирая руки о передник. — Слезу сотри, она тебе образ портит. А за дождь — спасибо. Душевно вышло. Будем считать, что приданое мы тебе накинули. Завтра неси сватов. Только смотри, чтобы сваты были из приличных людей, а не эти твои, с палитрами. И буфет с картины я забираю, мне как раз гостиную обставлять нечем.

Старик Либерман тщательно вытер кисти, сложил свой стул и только тогда поднял на авторитета выцветшие, окруженные сеткой морщин глаза.
— Месье Лившиц, — ответил он скрипучим голосом, в котором перекатывались камни старой Одессы. — Я просто хорошо знаю за жизнь. В Одессе всегда лучше показывать только ту половину правды, за которую не бьют по лицу.

— Золотые слова, Осип, — кивнул Жора, и его единственный видимый глаз довольно блеснул. — Золотые. Повешу тебя в кабинете. Прямо напротив сейфа. Пусть заходящие видят: Жора смотрит. И видит всё. А шо там у него с другой стороны — то уже их еврейское счастье гадать. Налейте старику коньяку. Только того, шо без клопов.