Я искал одну картину. Ту самую, про Брежнева и Хонеккера. Папа…
Я искал одну картину. Ту самую, про Брежнева и Хонеккера. Папа рассказал, что это «Братский поцелуй» — картина русского художника Дмитрия Врубеля. На ней два пожилых человека целуются, и это выглядит одновременно смешно и странно. Я сфотографировался на фоне. Папа сказал, что фото получилось отличное. Я показал язык, но папа сказал, что так не надо. Я всё равно оставил.
5 сентября. День третий. Продолжение. КПП Чарли.
Потом мы пошли к КПП Чарли. Это бывший пограничный пункт между Восточным и Западным Берлином. Папа сказал, что здесь когда-то стояли американские и советские танки, и весь мир смотрел, кто первый моргнёт. Я представил танки на улице, и мне стало не по себе. В октябре 1961 года здесь действительно стояли танки — американские с одной стороны, советские с другой, и до Третьей мировой оставались считанные часы.
Ещё папа рассказал, что в августе 1962 года у этого КПП застрелили парня по имени Петер Фехтер, который пытался перебраться через стену. Он умирал на глазах у западных наблюдателей, а его не могли спасти. Я ничего не сказал, но подумал: вот это место. Здесь люди умирали за то, чтобы просто перейти на другую сторону улицы.
Сейчас там будка, копия старой, и туристы фотографируются. Я тоже сфотографировался, но не очень хотел. Как-то это… странно — стоять там, где была граница, и улыбаться. Рядом продавали шапки-ушанки с красной звездой. Я хотел купить, но папа сказал, что дома не носить. Я не стал спорить.
6 сентября. День четвёртый. Рейхстаг.
Вечером пошли к Рейхстагу. Я знал про него всё — про штурм в 1945-м, про то, как сержант Егоров и младший сержант Кантария водрузили Знамя Победы, про то, что над зданием во время штурма подняли около сорока разных знамён. Я читал об этом в книгах, смотрел документальные фильмы. Но одно дело — читать, и совсем другое — стоять рядом.
Здание большое, серое, с колоннами. Я смотрел на него и представлял, как солдаты поднимались по лестницам, как шли бои на улицах Берлина. Папа ничего мне не рассказывал — он знал, что я и так знаю. Мы просто стояли и молчали. Иногда молчание говорит больше, чем самые громкие слова. Я хотел сосчитать колонны, но сбился на восьмой. Потом мы пошли обратно.
Мы не поднимались на купол. Папа сказал, что это долго, и мы не записывались. Но я и так был доволен. Иногда достаточно просто постоять рядом и подумать.
7 сентября. День пятый. Обратно.
Обратно летели тоже через Хельсинки. В аэропорту я не стал покупать магнитик с медведем. Я вообще не покупаю магнитики. Из поездок я привожу истории — их можно рассказывать, а магнитик повесить на холодильник и забыть. Медведь — это геральдическое животное Берлина, но история про «Братский поцелуй» и про мальчика, который умирал у стены, мне нравится больше. Хотя «нравится» — неправильное слово. Такие истории не нравятся, они просто остаются внутри.
В самолёте я записал всё это в дневник. Рядом спал папа, а я смотрел в окно и видел облака. Они были похожи на творожные оладьи. Только очень большие. И никто их не ел.
Тим.
5 сентября. День третий. Продолжение. КПП Чарли.
Потом мы пошли к КПП Чарли. Это бывший пограничный пункт между Восточным и Западным Берлином. Папа сказал, что здесь когда-то стояли американские и советские танки, и весь мир смотрел, кто первый моргнёт. Я представил танки на улице, и мне стало не по себе. В октябре 1961 года здесь действительно стояли танки — американские с одной стороны, советские с другой, и до Третьей мировой оставались считанные часы.
Ещё папа рассказал, что в августе 1962 года у этого КПП застрелили парня по имени Петер Фехтер, который пытался перебраться через стену. Он умирал на глазах у западных наблюдателей, а его не могли спасти. Я ничего не сказал, но подумал: вот это место. Здесь люди умирали за то, чтобы просто перейти на другую сторону улицы.
Сейчас там будка, копия старой, и туристы фотографируются. Я тоже сфотографировался, но не очень хотел. Как-то это… странно — стоять там, где была граница, и улыбаться. Рядом продавали шапки-ушанки с красной звездой. Я хотел купить, но папа сказал, что дома не носить. Я не стал спорить.
6 сентября. День четвёртый. Рейхстаг.
Вечером пошли к Рейхстагу. Я знал про него всё — про штурм в 1945-м, про то, как сержант Егоров и младший сержант Кантария водрузили Знамя Победы, про то, что над зданием во время штурма подняли около сорока разных знамён. Я читал об этом в книгах, смотрел документальные фильмы. Но одно дело — читать, и совсем другое — стоять рядом.
Здание большое, серое, с колоннами. Я смотрел на него и представлял, как солдаты поднимались по лестницам, как шли бои на улицах Берлина. Папа ничего мне не рассказывал — он знал, что я и так знаю. Мы просто стояли и молчали. Иногда молчание говорит больше, чем самые громкие слова. Я хотел сосчитать колонны, но сбился на восьмой. Потом мы пошли обратно.
Мы не поднимались на купол. Папа сказал, что это долго, и мы не записывались. Но я и так был доволен. Иногда достаточно просто постоять рядом и подумать.
7 сентября. День пятый. Обратно.
Обратно летели тоже через Хельсинки. В аэропорту я не стал покупать магнитик с медведем. Я вообще не покупаю магнитики. Из поездок я привожу истории — их можно рассказывать, а магнитик повесить на холодильник и забыть. Медведь — это геральдическое животное Берлина, но история про «Братский поцелуй» и про мальчика, который умирал у стены, мне нравится больше. Хотя «нравится» — неправильное слово. Такие истории не нравятся, они просто остаются внутри.
В самолёте я записал всё это в дневник. Рядом спал папа, а я смотрел в окно и видел облака. Они были похожи на творожные оладьи. Только очень большие. И никто их не ел.
Тим.
Просмотры: 15