Наутро я встала раньше всех. Собрала муку, вымыла полы. Испека новый пирог. Когда Аня проснулась и вышла на кухню, я протянула ей лопаточку для крема.

— Хочешь украсить? — спросила я.

Она посмотрела на меня недоверчиво, но кивнула. И мы украшали пирог вместе. Крем получился кривой, некрасивый, но мы смеялись. Впервые за долгое время.

Прошёл месяц. Месяц изменил всё. Я привыкла к шуму, к беспорядку, к тому, что в доме постоянно кто-то есть. Дети больше не боялись меня. Дима рассказывал про школу, про своих друзей, про то, что хочет стать лётчиком. Аня научилась завязывать шнурки и показывала мне каждое утро. Лена нашла подработку — мыла посуду в местной столовой, зарабатывала копейки, но хотя бы не сидела без дела.

Егор был счастлив. Я видела это. Он приходил с работы, и Аня бежала к нему на шею, Дима показывал новые рисунки, а Лена улыбалась. Они были похожи на семью. Настоящую семью. И я смотрела на них и чувствовала странную смесь — радость и боль.

Радость — потому что сын ожил. Он перестал быть тем замкнутым, вечно занятым человеком, который звонил раз в неделю и говорил дежурные фразы. Он стал домашним, тёплым, заботливым. Он играл с детьми, чинил кран на кухне, помогал мне с огородом. Будто вернулся в детство, только теперь уже взрослым.

А боль — потому что я понимала: если они уйдут, он уйдёт с ними. Между мной и сыном теперь стояла новая жизнь. И я была в ней лишь временным пристанищем.

Однажды вечером я сидела на веранде и смотрела в темноту. Вышел Егор. Молча сел рядом.

— Мам, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я люблю её. Лену. И детей я люблю. Я хочу, чтобы мы были вместе. Навсегда.

Сердце ёкнуло, но я не удивилась. Я знала это уже давно.

— Я понимаю, — ответил я.

— Но у нас нет денег. Моя зарплата небольшая, её подработка — вообще копейки. Мы не можем снять жильё. Я не знаю, что делать.

Он замолчал. И в этой тишине я услышала то, что он не сказал: «Мы останемся у тебя. Не на месяц — навсегда. Если ты позволишь».

Я хотела сказать: «Нет, это мой дом, я не готова жить с чужими людьми». Но вспомнила ту ночь, когда плакала над альбомом. Вспомнила запах пирога и Анины руки в муке. Вспомнила, как мы смеялись над кривым кремом.

— Оставайтесь, — сказала я. И сама удивилась своим словам. — Но при одном условии.

— Каком?

— Порядок в доме должен быть. Вы учитесь жить по моим правилам. Постепенно привыкнете.

Егор обнял меня. Крепко, как в детстве. И я почувствовала, что сделала правильный выбор.

На следующий день я сказала Лене:

— Девочка моя, ты не думай, я не злая. Просто я привыкла одна. Мне трудно меняться. Но я постараюсь. И вы постарайтесь.

Лена заплакала. Обняла меня. И мы стояли посреди кухни, две женщины, которые боялись друг друга и которые наконец-то поняли, что они не враги.

Прошёл ещё один месяц. Потом ещё один. Дом наполнился жизнью. Дети ходили в школу, Лена нашла постоянную работу в магазине, Егор получил повышение. Я больше не вставала в шесть — теперь я вставала в семь, чтобы успеть приготовить всем завтрак. Полки с крупами по-прежнему стояли ровно, но рядом появились детские рисунки, приклеенные на холодильник. В гостиной на ковре валялись игрушки, и я научилась не подбирать их сразу — пусть играют. Тапочки уже не стояли строго носками к выходу, потому что Аня надевала мои, а я ходила в её — мне было всё равно.

Самое удивительное случилось ночью. Меня разбудил плач. Тонкий, жалобный, детский. Я встала и пошла в комнату. Аня сидела на кровати, сжавшись в комок. Она плакала, и её маленькое тело дрожало.

— Что случилось, зайка? — спросила я, садясь рядом.

— Мне страшно, — прошептала она. — Я боюсь, что вы нас прогоните. Что мы опять останемся одни.

Я обняла её. Прижала к себе и почувствовала, как её сердце бьётся часто-часто, как у птенца.

— Никто вас не прогонит, — сказала я. — Ты теперь здесь живёшь. Это твой дом. Ты — моя внучка. Слышишь?

— Правда? — она подняла заплаканное лицо.

— Правда.