Первая ночь была адом. Детей уложили в комнате Егора — когда-то она…

Первая ночь была адом. Детей уложили в комнате Егора — когда-то она была его детской. Он сам спал на раскладушке в гостиной. Лена — на диване. Я ворочалась в своей спальне и слышала каждый шорох: скрип половиц, шёпот, детский кашель, шаги в коридоре. Кто-то открыл кран на кухне — вода лилась слишком долго. Кто-то задел вешалку в прихожей — она упала. Я лежала и смотрела в потолок, считая секунды до утра.

Утром я встала в шесть, как всегда. Вышла на кухню и замерла. Стол был заставлен грязными чашками, на полу — крошки, на подоконнике — мокрая куртка, с которой капало на мой идеально чистый подоконник. На плите стояла сковорода с остатками яичницы — явно жарили ночью. Я не разрешала есть на кухне после десяти. Я вообще не разрешала есть на кухне без меня.

Я взяла тряпку и начала стирать. Стирала, стирала, пока не затерла всё до блеска. Но внутри остался осадок. Чужие люди в моём доме. Чужие привычки, чужой запах, чужой шум. Я чувствовала себя так, будто в мой аккуратно расписанный календарь вклеили чужие страницы.

Каждый день становился испытанием. Дети не были плохими, нет. Дима старался вести себя тихо, Аня вообще почти не говорила. Но они были детьми. Они оставляли следы: рассыпанные игрушки, грязные носки под столом, разводы на зеркале. Лена старалась помогать: мыла посуду, убирала, готовила. Но делала это не так, как я. Неправильно. Посуду ставила не в ту сушилку, вещи складывала не на те полки, пол мыла не той тряпкой.

Я молчала. Скрежетала зубами, но молчала. Потому что Егор смотрел на меня с благодарностью, а дети — с опаской. Я не хотела быть злой свекровью, той самой, про которую пишут в анекдотах. Я пыталась быть доброй. Но мои нервы были натянуты как струна.

Однажды я не выдержала.

Было воскресенье. Я решила испечь пирог с яблоками — это был мой ритуал, единственное, что осталось от старой жизни. Я достала муку, сахар, корицу. Поставила миску на стол. И тут прибежала Аня. Она хотела помочь. Я сказала: «Иди, поиграй, я сама». Но она не ушла. Она стояла рядом и смотрела, как я замешиваю тесто. Потом протянула руку — и опрокинула банку с мукой.

Мука рассыпалась по столу, по полу, по моему фартуку. Белое облако повисло в воздухе. Я замерла. Аня замерла. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как внутри поднимается волна ярости.

— Что ты наделала! — закричала я. Не специально, это вырвалось само. — Зачем ты полезла? Я же сказала — не мешай!

Аня заплакала. Громко, навзрыд, как умеют только дети. Из комнаты выбежала Лена, за ней Дима, потом Егор. Все смотрели на меня, на плачущую девочку, на муку на полу. И в их глазах я увидела обвинение.

— Мама, ну зачем ты так? — сказал Егор тихо. — Она же ребёнок.

Я хотела ответить, что это мой дом, что у меня свои правила, что я не обязана терпеть хаос. Но вместо этого я просто развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать и уставилась в стену.

В голове крутились мысли: «Я плохая. Я злая. Я не умею любить чужих детей. Я хочу, чтобы они ушли. Я хочу, чтобы всё вернулось как было».

Но потом, ночью, когда дом затих, я включила свет и взяла старый фотоальбом. Нашла фотографию, где мы с Егором — ему год, он сидит у меня на коленях, и я счастлива. А рядом — моя свекровь. Она смотрит на меня волком. Я вспомнила, как она принимала меня, когда я, молодая и глупая, пришла в её дом. Она тоже любила порядок. И я была чужой. Я мыла посуду не так, складывала бельё не так, варила суп не так. Я чувствовала себя лишней, ненужной, почти врагом.

Неужели я стала такой же? Неужели сейчас маленькая Аня чувствует то же самое, что чувствовала я тогда? Страх, вину, желание провалиться сквозь землю?

Я закрыла альбом и заплакала. Плакала долго, беззвучно, чтобы никто не слышал. Плакала от стыда и от жалости — к себе, к той девочке, что когда-то была чужой в доме свекрови, и к этой девочке, что сейчас спит в комнате моего сына.