Этот текст родился после одной случайной дорожной беседы. За окном…
Этот текст родился после одной случайной дорожной беседы. За окном был туман — такой, что дорога исчезала кусками, словно в нуар игре. Из динамиков «лился Radiohead… И после разговора у меня вдруг родилась мысль. Вот как это бывает: ты включаешь радио на привычной тихой громкости — а оно вдруг орёт на максимум. Без предупреждения. Будто кто-то до тебя выкрутил ручку до упора и забыл вернуть обратно.
Так входят некоторые люди.
Не постепенно. Они просто оказываются везде сразу — в голове, в разговорах с другими людьми, в том, что ты выбираешь на завтрак, — и шум, который был твоей нормальной жизнью, на секунду вообще перестаёт быть слышен, потому что всё пространство занято одним звуком. То, что годами было на беззвучном, орёт. А потом…
Радиосигнал пропадает.
Иногда рывком — щёлк, и тишина. Иногда медленно, хуже: как радиостанция на трассе, которую теряешь по сантиметру. Сначала пропадают слова. Потом мелодия. Потом только шорох — будто кто-то дышит с той стороны, и ты вслушиваешься в этот шорох так, будто он тебе что-то должен. А потом нет и шороха. Просто твой собственный голос, который спрашивает эфир, есть ли там кто-то, и эфир не обязан отвечать.
Ты продолжаешь жить. Покупаешь хлеб. Смеёшься не в тот момент, срываешься не на тех людей. А где-то внутри горит лампочка от станции, которой нет в эфире уже давно. Она не греет. Она просто выжигает одну и ту же точку изнутри, и ты либо носишь это молча, либо срываешь на первом, кто под руку попадётся.
Иногда за это благодарен. Потому что рядом с некоторыми выясняется, что ты способен чувствовать сильнее, чем планировал. Они ничего не обещали, но после них в прежний размер собственной жизни ты уже не влезаешь, и это не метафора — это буквально не спишь, буквально не ешь, буквально ходишь по квартире и не понимаешь, что делать с руками.
А иногда благодарности нет вообще. Есть только зачем — и оно не звучит красиво, оно звучит как оскорбление. Зачем настраивать частоту, если не собирался вещать? Зачем показывать человеку, что бывает громко, если потом снова тишина, только теперь она слышна гораздо отчётливей, чем раньше?
Мы ищем сюжет, потому что без сюжета совсем невыносимо. Хотим, чтобы у боли была функция, мораль, хоть какое-то оправдание — а это была просто точка, где две частоты наложились друг на друга и на секунду прозвучали обе разом, громче всего, что было до и после. А потом разошлись. Без объяснительной записки.
Странно требовать от станции, чтобы осталась вещать навсегда. Но человеку невыносимо соглашаться с физикой сигнала. Это самая дорогая из наших иллюзий, и мы платим за неё годами.
Так входят некоторые люди.
Не постепенно. Они просто оказываются везде сразу — в голове, в разговорах с другими людьми, в том, что ты выбираешь на завтрак, — и шум, который был твоей нормальной жизнью, на секунду вообще перестаёт быть слышен, потому что всё пространство занято одним звуком. То, что годами было на беззвучном, орёт. А потом…
Радиосигнал пропадает.
Иногда рывком — щёлк, и тишина. Иногда медленно, хуже: как радиостанция на трассе, которую теряешь по сантиметру. Сначала пропадают слова. Потом мелодия. Потом только шорох — будто кто-то дышит с той стороны, и ты вслушиваешься в этот шорох так, будто он тебе что-то должен. А потом нет и шороха. Просто твой собственный голос, который спрашивает эфир, есть ли там кто-то, и эфир не обязан отвечать.
Ты продолжаешь жить. Покупаешь хлеб. Смеёшься не в тот момент, срываешься не на тех людей. А где-то внутри горит лампочка от станции, которой нет в эфире уже давно. Она не греет. Она просто выжигает одну и ту же точку изнутри, и ты либо носишь это молча, либо срываешь на первом, кто под руку попадётся.
Иногда за это благодарен. Потому что рядом с некоторыми выясняется, что ты способен чувствовать сильнее, чем планировал. Они ничего не обещали, но после них в прежний размер собственной жизни ты уже не влезаешь, и это не метафора — это буквально не спишь, буквально не ешь, буквально ходишь по квартире и не понимаешь, что делать с руками.
А иногда благодарности нет вообще. Есть только зачем — и оно не звучит красиво, оно звучит как оскорбление. Зачем настраивать частоту, если не собирался вещать? Зачем показывать человеку, что бывает громко, если потом снова тишина, только теперь она слышна гораздо отчётливей, чем раньше?
Мы ищем сюжет, потому что без сюжета совсем невыносимо. Хотим, чтобы у боли была функция, мораль, хоть какое-то оправдание — а это была просто точка, где две частоты наложились друг на друга и на секунду прозвучали обе разом, громче всего, что было до и после. А потом разошлись. Без объяснительной записки.
Странно требовать от станции, чтобы осталась вещать навсегда. Но человеку невыносимо соглашаться с физикой сигнала. Это самая дорогая из наших иллюзий, и мы платим за неё годами.