олная, абсолютная тьма. И в этой темноте Никита услышал звук, от которого у него перехватило дыхание: где-то глубоко под полом лифта, в самой шахте, раздался медленный, размеренный стук.

Тук. Тук. Тук.
Это было похоже на звук шагов, поднимающихся по лестнице, которой здесь не должно было быть.
Никита отступил в угол, вжавшись в холодный металл, и понял, что пятничный вечер, который должен был закончиться уютным ужином, только что превратился в нечто, для чего у него не было слов.
Лифт качнулся. Впервые за всё время он начал движение, но не вверх и не вниз. Ощущение было таким, будто кабина медленно, с натужным скрежетом, начала двигаться куда-то в сторону, словно проваливаться сквозь саму реальность.
Желудок Никиты сжался в тугой узел, а к горлу подступила тошнота. Это не было похоже на обычный спуск или подъем: гравитация словно сошла с ума, перераспределяясь где-то в районе затылка. Воздух в кабине стал плотным, тяжелым, с отчетливым привкусом озона и старой, застоявшейся пыли.
Стук под полом прекратился, сменившись низким, вибрирующим гулом, который отдавался прямо в зубах. Никита зажмурился, пытаясь убедить себя, что это просто приступ паники, вызванный переутомлением, но реальность была слишком осязаемой. Он чувствовал, как металл стен под его пальцами начинает вибрировать, а затем — едва заметно — менять текстуру. Холодный гладкий лист стал шершавым, похожим на грубую, необработанную каменную кладку.
Внезапно кабина резко дернулась и замерла. Инерция бросила Никиту вперед, он ударился плечом о панель управления, которая теперь была абсолютно гладкой — ни кнопок, ни знака бесконечности в виде песочных часов.
Тишина стала давящей, почти осязаемой. Никита открыл глаза. В кабине больше не было полной темноты. Сквозь щели между створками дверей пробивался тусклый, болезненно-желтый свет, похожий на отблеск уличного фонаря в густом тумане.
Он осторожно, боясь пошевелиться, протянул руку к дверям. На этот раз они поддались без малейшего сопротивления. Створки бесшумно разъехались, и Никита замер, не в силах сделать шаг.
Перед ним был не его подъезд.
Он стоял в длинном, бесконечном коридоре, стены которого были оклеены выцветшими обоями в мелкий цветочек, местами ободранными до серого бетона. Пол был устлан пыльным выцветшим ковролином, поглощающим любые звуки. В воздухе висел запах старых книг и чего-то сладковато-гнилостного. В конце коридора, в полумраке, виднелась единственная открытая дверь, из которой лился тот самый желтый свет.
Никита обернулся назад, надеясь увидеть кабину лифта, но за его спиной была лишь глухая кирпичная стена. Лифт исчез.
— Эй? — позвал он, но голос прозвучал глухо, словно его поглотили стены.
В ответ из глубины коридора, из той самой открытой двери, донесся звук, от которого у Никиты похолодело внутри. Это был звук работающей печатной машинки. Ритмичный, четкий, уверенный стук клавиш, который внезапно оборвался на полуслове, будто кто-то на той стороне осознал, что у него появился незваный гость.
Затем послышались шаги. Медленные, тяжелые, едва слышные, шаркающие шаги по ковролину, приближающиеся к дверному проему. Никита хотел бежать, но ноги словно приросли к полу. Он понял: то, что сейчас выйдет из той комнаты, не имеет никакого отношения к его пятничному вечеру и его нерешенным делам.
Из дверного проема показалась тень. Она была неестественно вытянутой, словно свет в коридоре преломлялся под неправильным углом. Никита затаил дыхание, вжавшись в шершавую стену, которая теперь казалась ему единственной опорой в этом безумном пространстве.
Фигура остановилась на пороге. Это был человек — или нечто, принявшее человеческий облик. На нем был старомодный, помятый костюм, который выглядел так, будто его не снимали десятилетиями. Лицо незнакомца скрывала густая тень, но Никита отчетливо видел его руки: длинные, узловатые пальцы, испачканные чернилами, нервно подергивались, словно продолжая печатать в воздухе.
— Ты опоздал, — голос прозвучал не снаружи, а прямо в голове Никиты, сухой и ломкий, как пересох