Бабочки...

У зла, Тави, отвратительная эргономика. Я перешел на эту сторону вчера в три сорок утра. Не было ни запаха серы, ни раскаленных сковородок. Была только пластиковая карта премиального уровня «Инферно-Блэк» с кэшбэком 66,6% на ритуальные услуги и чувство абсолютной, кристальной легальности.

Я думал, зло — это когда ты топчешь бабочек ржавыми сапогами. Оказалось, зло — это когда ты открываешь стартап по разведению этичных бабочек для нужд осознанного геноцида.

Добро сидело напротив меня в переговорке класса «А», пахнущей озоном и чужим успехом. Добро теперь носит кашемировые водолазки цвета айсберг и пьет матча-латте на кокосовом, потому что коровья лактоза — это микроагрессия. У добра идеальная осанка, купленная за четыреста тысяч у нейрохакера, который перекалибровал ему блуждающий нерв.

— Мы не можем просто убить их, Игорь, — сказало добро, поправляя очки без диоптрий. В стеклах отражался график нашего падения акций конкурентов. — Это токсично. Это создает незавершенный гештальт во вселенском инфополе.

Его зовут Святогор. Он мой тимлид. Раньше он был волхвом где-то под Суздалем, заряжал воду через телевизор и лечил простатит наложением рук на чакру Муладхара. Теперь он директор по трансформации ненависти в корпорации «Вечность.Плюс».

— Понимаю, шеф, — сказал я, стараясь вибрировать на частоте безусловного принятия. — Но KPI горят. Демоны третьего круга требуют индексации. Инфляция греха, сами понимаете. Грешники пошли бракованные, ленивые. Им лень даже ненавидеть друг друга искренне, они делают это через приложения для дейтинга.

Святогор вздохнул. Его аура на секунду стала из салатовой бледно-серой — цвет выгорания высокоуровневого эмпата.
— Посмотри на них, — он кивнул панорамным окном вниз, на город. — Что мы им предлагали раньше? Семь смертных грехов. Базовый пакет. Гордыня, алчность, похоть. Примитив. Дешевый дофамин. Они жрали это, как доширак, и шли на дно. А сейчас?

Он развернул ко мне макбук. На экране была презентация нового продукта отдела добра. Назывался он «Конструктивное Самоуничтожение».
— Мы продаем им добродетель, которая работает хуже героина, но стоит дороже виллы на Рублевке, — продолжил Святогор. — Мы упаковали страдание в крафт. Раньше человек воровал хлеб, потому что хотел есть. Это банально. Сейчас он ворует чужой контент, чтобы сделать репост в фонд спасения антарктических криля, покупает себе индульгенцию в виде сертификата углеродной нейтральности и чувствует себя праведником. Он делает минет своему начальнику не от страха увольнения, а ради инклюзивности и расширения границ корпоративной семьи. И потом пишет об этом терапевтический пост, собирая лайки таких же просветленных.

Я смотрел на графики. Кривая потребления органической вины росла экспоненциально.
— Во что превратилось добро, Игорь? — спросил Святогор, хотя знал ответ лучше меня. — Оно стало нашей лучшей франшизой. Мы открыли сеть круглосуточных храмов спонтанности. Там нет икон, там висят мудборды. Попы пересели на моноколеса. Исповедь теперь называется «сессия радикальной честности». За пятьдесят тысяч рублей в час сертифицированный носитель тьмы выслушивает твои самые грязные фантазии, кивает, говорит «это нормально, проживите этот гнев» и выписывает рецепт на антидепрессанты.

Самое страшное зло здесь, на этой стороне — это логистика. Чтобы эти сытые, лоснящиеся от самопринятия люди могли покупать свой биопух и медитировать на Бали, кто-то должен добывать литий для их электромобилей. Кто-то должен дышать кремниевой пылью на фабриках Шэньчжэня, пока они синхронизируют свои чакры с облачным хранилищем.

Мы пытались делать это по старинке. Дети на шахтах, плетки, долговые ямы. Эффективность падала. Дети плакали, портили карму инвесторам, вызывали резонанс в *The New York Times*. Плохой PR.

Вчера мы внедрили новую систему. Мы назвали ее «Светлый путь».