Бугад: двадцатые. Переход

1924 год. Выхино. Ещё не район. Ещё не панельки. Просто поля, избы, грязь. Но уже что-то начинается. Уже приезжают люди. Уже строят. Новые дома. Новый быт. Новую жизнь.

Он появился среди них. Никто не помнил, откуда. Просто был. Молчаливый мужик. В простой одежде. С метлой. Или с лопатой. Или с молотком. Он помогал. Клал кирпичи. Месил глину. Подметал двор. Никто не спрашивал, кто он. Потому что чувствовали: свой.

Старики говорили: «Это дух здешний. Он всегда тут был. Ещё до нас». Молодые смеялись: «Какой дух? Это просто мужик. Работает — и ладно». А он работал. И не спорил. И не доказывал. Просто был. И этого хватало.

А потом случилось чудо. Или не чудо. Просто жизнь. На месте старой избы построили новый дом. С большими окнами. С печкой. С общей кухней. Люди съехались. Шумно. Весело. Странно. По-новому.

Бугад смотрел. И не мешал. Он видел, как старая хозяйка плачет, покидая свою избу. Видел, как молодые смеются, заезжая в новый дом. Видел, как старое уходит, а новое приходит. И он не выбирал сторону. Потому что обе стороны — это он. Он — старое капище. И он же — новый дом. Он — дух места. А место меняется. И он меняется вместе с ним.

Он взял метлу. И пошёл подметать новый двор. Молча. По-новому. По-старому. По-своему. Потому что форма меняется. А суть — нет. Суть — подметать. Охранять. Быть рядом. Даже если рядом — бетон. Даже если рядом — коммуналка. Даже если рядом — новая жизнь.

В двадцатых он не воевал. Он строил. Он подметал. Он привыкал. К новому. К громкому. К странному. К советскому. И он принял это. Потому что он древний. А древние умеют ждать. И умеют принимать. И умеют меняться. Иначе они умирают. А он не умер. Он жил. И живёт. До сих пор. С метлой. Во дворе. В Выхино. В твоём дворе.