Моё тело перестаёт слушаться. Ноги подкашиваются, и я медленно оседаю…
Моё тело перестаёт слушаться. Ноги подкашиваются, и я медленно оседаю на пол. Я падаю на чьё-то плечо, но уже не чувствую его веса. Я чувствую только, как немеют мои пальцы, как они разжимаются и роняют это глупое мыло на бетон. Странное ощущение — я перестаю ощущать границы своего тела. Я растворяюсь, расширяюсь, становлюсь частью этой серой мглы, этого шипящего воздуха.
И вдруг, на самом пике боли, наступает странный покой.
Перед глазами больше нет серых стен. Передо мной — золотые, тёплые пятна света. Они кружатся, как опавшие листья осенью. Я перестаю слышать хрипы вокруг. Я слышу только свой пульс, который замедляется, становится глуше, как барабанная дробь, уходящая вдаль. И вместе с ним я слышу другой звук — тот самый голос мамы, её колыбельную. Она зовёт меня. Она говорит: «Иди, мой хороший, иди, здесь тепло».
Последнее, что я вижу — это стена. Я уткнулся в неё лицом, щекой. Шершавый, холодный бетон. Моя слеза скатывается по моей щеке и оставляет тёмное влажное пятно на сером камне. И я думаю: «Сколько людей до меня касались этой стены в последний миг? Сколько слёз впитал этот бетон?»
А потом наступает пустота. Не чернота, нет. Просто исчезает понятие «я». Исчезает боль, исчезает страх, исчезает это тело, которое так долго мучилось. Остаётся только серое мыло, брошенное на мокром полу, и где-то над головой — бесконечное шипение пустоты.
Вот и всё. Обещание «душа» оказалось правдой. Это был последний душ. Душ, смывающий саму жизнь. Душ, после которого остаётся только пепел. И тишина.
И вдруг, на самом пике боли, наступает странный покой.
Перед глазами больше нет серых стен. Передо мной — золотые, тёплые пятна света. Они кружатся, как опавшие листья осенью. Я перестаю слышать хрипы вокруг. Я слышу только свой пульс, который замедляется, становится глуше, как барабанная дробь, уходящая вдаль. И вместе с ним я слышу другой звук — тот самый голос мамы, её колыбельную. Она зовёт меня. Она говорит: «Иди, мой хороший, иди, здесь тепло».
Последнее, что я вижу — это стена. Я уткнулся в неё лицом, щекой. Шершавый, холодный бетон. Моя слеза скатывается по моей щеке и оставляет тёмное влажное пятно на сером камне. И я думаю: «Сколько людей до меня касались этой стены в последний миг? Сколько слёз впитал этот бетон?»
А потом наступает пустота. Не чернота, нет. Просто исчезает понятие «я». Исчезает боль, исчезает страх, исчезает это тело, которое так долго мучилось. Остаётся только серое мыло, брошенное на мокром полу, и где-то над головой — бесконечное шипение пустоты.
Вот и всё. Обещание «душа» оказалось правдой. Это был последний душ. Душ, смывающий саму жизнь. Душ, после которого остаётся только пепел. И тишина.