Тея.

На корабле «Колыбель» 412-й год полёта. В Зале Памяти — 1 347 имён.

Все они умерли громко.

Выходили в вакуум без страховки. Вставали перед толпой во время Бунта. Произносили речи, пока их расстреливали. Красивые смерти. Удобные. Их поют каждый цикл, чтобы дети в жилых отсеках чувствовали, что живут не зря.

На палубе 9 имён нет.

Там тридцать семь лет проработала женщина. Тэя. Гидропоника. Фильтры. Корни. Насосы.

Она не выходила в космос. Не произносила речей. Не умирала на камеру.

На четвёртом году её смены сгорел насос. Половина урожая погибла за ночь. Тэя не написала рапорт. Совет всё равно бы рассматривал его девять циклов. Она перетащила уцелевшие саженцы в ведра и носила воду вручную. Шесть часов в день. Три месяца.

Урожай был в отчёте. Никто не заметил разницы.

В пятьдесят четыре у неё начали отказывать ноги. В медотсеке очередь — полгода. Она не пошла. Стала приходить на час раньше. Уходить на час позже. Ходить медленнее.

В отчётах ничего не изменилось. Урожай был. Фильтры работали. Корни не сохли.

Никто не спросил, почему она хромает.

Когда Тэя умерла — во сне, на койке палубы 9, в 03:14 по корабельному времени, — её смену назначили через четыре часа. Гидропоника не должна простаивать. Это прописано в регламенте.

В Зал Памяти её не внесли.

Не за что вносить. Не взорвала. Не спасла. Не пожертвовала. Не сгорела ярко.

Просто тридцать семь лет приходила туда, куда нужно. Делала то, что нужно. Молча. Без орденов. Без аплодисментов. Без песни.

412 лет корабль летит сквозь пустоту. Каждый цикл кто-то молча делает то, что нужно, чтобы остальные проснулись завтра. 

Их нет в Зале Памяти. Их нет в песнях. Их нет нигде.

Безумству храбрых поём мы песню…

Но никто не поёт о тех, кто просто не сдался.