Что бы сказал Марк Аврелий, глядя на сегодняшнюю ночь

 
Сегодня в Гатчине обломок лёг на жилой дом. Стены пострадали. Люди — нет, и это единственное, за что я сегодня держусь, как держат тёплую чашку, когда вокруг холодно. В области и в Питере — погибшие и пострадавшие. Я не переведу это в «статистику». Это чьи-то близкие, и молчать об этом было бы предательством.
 
Многим страшно. И вам, наверное, тоже. Не буду строить из себя стойкого — страх сегодня нормален, нормальнее только притворяться, что его нет.
 
И в эту тишину после грохота я вспоминаю Марка Аврелия. Не императора из учебника, а человека, который последние годы жил в палатке на дунайском берегу, среди войн и чумы, когда мир вокруг умирал по-настоящему. И каждый вечер при лампе писал себе короткие заметки, чтобы не потерять голову.
 
Если бы он посмотрел на сегодняшний день, он бы не стал говорить, кто виноват. Он бы сказал то, что писал себе тогда: внешнее нам не по зубам — ни ветер, ни чума, ни то, что летит с неба. А тревожит нас не сама вещь, и не обломок на крыше, а страх, который говорит за нас. И что человек для человека — не помеха в беде, а единственная опора: долг не в стойчекской позе, а в том, чтобы быть рядом с тем, кому хуже, молча и по делу.
 
Он бы добавил, думаю, одно: слово, выплеснутое в панике на соседа, тяжелее обломка. Крышу починят за неделю. Такое слово сидит внутри месяцами.
 
Я не обещаю, что завтра будет легко. Обещать — врать, а врать в такой день кощунственно. Говорю честнее: вещь повреждена. Мы — нет. И пока живы мы и наши близкие, это уже не поражение.
 
Берегите своих. Помогайте молча. Не кормите чужую панику своей. Римский император выдержал войну и чуму, записывая у себя на полях, чтобы помнить, кто он, когда мир вокруг забывает. Нам сегодня то же. Помнить, кто мы. Свои. Живые. Вместе.
 
Мир вашему дому. Сегодня — всем, кто в нём.