Дождь немного утих. Они сидели в теплой, пахнущей бензином и сыростью…
Дождь немного утих. Они сидели в теплой, пахнущей бензином и сыростью кабине «Волги». Павел нашел в бардачке старую автомобильную зарядку, воткнул вилку в прикуриватель. Телефон ожил, мигнув тусклым экраном.
Связи на Севере действительно не было. Но Павел, работая всю жизнь на скорой, знал частоты как свои пять пальцев. Он не был радистом, но знал, через какую диспетчерскую службу, через какие каналы можно передать короткое сообщение. Он крутил ручку старого радиоприемника, встроенного в панель, что-то бормотал в гарнитуру, связываясь с диспетчером подстанции, умоляя пробить один-единственный номер через спутниковую линию МЧС. Это было строго запрещено, это было глупо, это грозило ему увольнением на восьмом десятке лет.
Через сорок минут, когда Анна Игнатьевна уже задремала, прислонившись головой к стеклу, из динамика раздался хриплый, сонный голос: — Мама? Мам, это ты? У нас тут ретранслятор упал, я вторые сутки из кузова КУНГа звоню, телефон на последнем издыхании! Мам, ты чего молчишь?
Анна Игнатьевна подскочила, больно ударившись коленом о рычаг передач. Она схватила трубку трясущимися руками. — Витя… Витенька… Сыночек… Я сирень нюхала. А она не пахнет. Я думала, ты забыл…
Павел отвернулся, глядя в черное, мокрое стекло. Он беззвучно плакал, и слезы смешивались с редкими каплями дождя, все еще стекавшими по двери. Он плакал не от жалости к чужой одинокой старухе. Он плакал от острого, пронзительного стыда за свою собственную удобную, отгороженную жизнь.
— Я завтра вылетаю, мама, — кричал в трубку далекий голос. — Билет взял. Слышишь? Завтра буду. Терпи до завтра.
Павел аккуратно забрал трубку из ослабевших пальцев Анны Игнатьевны. Она смотрела перед собой невидящим, абсолютно счастливым взглядом. — Он завтра будет, — сказала она Павлу, как величайшую государственную тайну. — Мой мальчик завтра будет.
Он довез ее до подъезда. Помог подняться на третий этаж, где все еще пахло рассыпанной мукой. Перед тем как уйти, он остановился в дверях. — Анна Игнатьевна, — сказал он, не зная, куда деть свои большие, рабочие руки. — Вы того… если мука опять просыплется или чайник остынет… вы звоните. Номер мой у диспетчера оставьте. Я хоть и не доктор, но приеду. Пироги есть.
Она кивнула, все еще прижимая к груди спасенный телефон.
Всю дорогу до дома Павел не включал радио. Он ехал по ночному городу и впервые за много лет замечал, как красиво блестит мокрый асфальт в свете фонарей. Дома, в пустой квартире, он достал из шкафа забытую вазу, накинул куртку и вышел в ночной ларек. Он купил три тугих, фиолетовых букета импортной сирени, отдав за них почти всю пенсию.
Он не знал, откроет ли дочь дверь в полночь. Но он стоял на ее лестничной клетке, мокрый, с цветами в руках, и жал на кнопку звонка, пока в глубине квартиры не послышался сонный топот детских ног.
Связи на Севере действительно не было. Но Павел, работая всю жизнь на скорой, знал частоты как свои пять пальцев. Он не был радистом, но знал, через какую диспетчерскую службу, через какие каналы можно передать короткое сообщение. Он крутил ручку старого радиоприемника, встроенного в панель, что-то бормотал в гарнитуру, связываясь с диспетчером подстанции, умоляя пробить один-единственный номер через спутниковую линию МЧС. Это было строго запрещено, это было глупо, это грозило ему увольнением на восьмом десятке лет.
Через сорок минут, когда Анна Игнатьевна уже задремала, прислонившись головой к стеклу, из динамика раздался хриплый, сонный голос: — Мама? Мам, это ты? У нас тут ретранслятор упал, я вторые сутки из кузова КУНГа звоню, телефон на последнем издыхании! Мам, ты чего молчишь?
Анна Игнатьевна подскочила, больно ударившись коленом о рычаг передач. Она схватила трубку трясущимися руками. — Витя… Витенька… Сыночек… Я сирень нюхала. А она не пахнет. Я думала, ты забыл…
Павел отвернулся, глядя в черное, мокрое стекло. Он беззвучно плакал, и слезы смешивались с редкими каплями дождя, все еще стекавшими по двери. Он плакал не от жалости к чужой одинокой старухе. Он плакал от острого, пронзительного стыда за свою собственную удобную, отгороженную жизнь.
— Я завтра вылетаю, мама, — кричал в трубку далекий голос. — Билет взял. Слышишь? Завтра буду. Терпи до завтра.
Павел аккуратно забрал трубку из ослабевших пальцев Анны Игнатьевны. Она смотрела перед собой невидящим, абсолютно счастливым взглядом. — Он завтра будет, — сказала она Павлу, как величайшую государственную тайну. — Мой мальчик завтра будет.
Он довез ее до подъезда. Помог подняться на третий этаж, где все еще пахло рассыпанной мукой. Перед тем как уйти, он остановился в дверях. — Анна Игнатьевна, — сказал он, не зная, куда деть свои большие, рабочие руки. — Вы того… если мука опять просыплется или чайник остынет… вы звоните. Номер мой у диспетчера оставьте. Я хоть и не доктор, но приеду. Пироги есть.
Она кивнула, все еще прижимая к груди спасенный телефон.
Всю дорогу до дома Павел не включал радио. Он ехал по ночному городу и впервые за много лет замечал, как красиво блестит мокрый асфальт в свете фонарей. Дома, в пустой квартире, он достал из шкафа забытую вазу, накинул куртку и вышел в ночной ларек. Он купил три тугих, фиолетовых букета импортной сирени, отдав за них почти всю пенсию.
Он не знал, откроет ли дочь дверь в полночь. Но он стоял на ее лестничной клетке, мокрый, с цветами в руках, и жал на кнопку звонка, пока в глубине квартиры не послышался сонный топот детских ног.