Мой мальчик завтра будет. Рассказ

Осенний дождь барабанил по стеклу старенькой «Волги» так, словно пытался пробить его насквозь. Дворники с трудом разгоняли серую пелену, и Павел, щурясь, вглядывался в темноту. Ему было семьдесят два, и за сорок лет работы водителем «неотложки» он повидал всякого, но сегодняшний вызов вызывал в груди глухую, тяжелую тоску.

Вызов был ложным.

Диспетчер, сбиваясь, передал, что сын девяностолетней старушки просто хотел, чтобы к маме кто-нибудь приехал. Давление в норме, сердце стучит ровно, просто ей одиноко в пустой квартире на окраине города. Главврач, узнав об этом, только тяжело вздохнул в трубку: «Паш, съезди. У тебя все равно смена заканчивается, а бригада нужна на ДТП. Просто поговори с ней, чаю попей. Мы никому не скажем».

Павел не спорил. Он знал адрес.

Дверь открыла маленькая, высохшая женщина в накинутом на плечи пуховом платке. В руках она сжимала граненый стакан, наполовину налитый валерьянкой. — Проходите, доктор, — прошептала она, хотя на Павле не было белого халата, только мокрая куртка. — Я уж думала, не дождусь.

Квартира пахла нафталином, старыми книгами и той особенной, звенящей пустотой, которая бывает только в домах, где давно нет детей. — Я не доктор, бабуль, — Павел тяжело опустился на табурет в кухне, с которой от старости слезла вся краска. — Я водитель. Смена у меня кончилась, домой еду.

Старушка, которую звали Анна Игнатьевна, не смутилась. Она поставила на плиту старый эмалированный чайник, в котором, казалось, кипятили воду еще при Хрущеве. — Все равно. Вы в форме. Значит, при деле. А мой Витенька… — она кивнула на пожелтевшую фотографию на стене, где улыбался молодой лейтенант в советской форме. — Он далеко. На Севере. Строит. Третий месяц не звонит, все у него там авария на объекте, связи нет.

Павел посмотрел на фотографию. На Севере не строили уже лет тридцать, а авария на объекте в девяностые означала совсем другое. Но он промолчал.

Анна Игнатьевна разлила по чашкам кипяток, бросив в них по щепотке заварки прямо из помятой картонной коробки. — Вы пейте, пейте. Я ведь вас ждала. С утра. Пирожков бы напекла, да руки уже не те, дрожат. Муку рассыпала, так ревела потом час. Думала, вот она, старость. Когда не то что пирог испечь, а муку до стола донести — уже подвиг.

Она говорила тихо, не жалуясь, а просто констатируя факт, и от этой будничности ее слов Павлу стало не по себе. Он вспомнил свою собственную дочь в соседнем районе, к которой не заезжал уже полгода. Все откладывал, думал — успеется. У нее своя жизнь, ипотека, внуки маленькие, зачем мешать.

— А знаете, Павел… — Анна Игнатьевна впервые посмотрела ему прямо в глаза. У нее были ясные, молодые голубые глаза, в которых отражался желтый свет кухонной лампочки. — Я ведь сегодня проснулась и поняла, что забыла, как пахнет сирень под моим окном. Я подошла, понюхала, а запаха нет. Нос старый, не чует. Стою, как дура, ветки глажу, а сама плачу. Стою и думаю: если я запах сирени забыла, значит, я и Витенькино лицо скоро забуду. Размоется оно. И тогда зачем мне все это?

Чайник на плите тихо засвистел, но она не шелохнулась.

Павел встал. Его стариковская спина, ноющая к дождю, вдруг выпрямилась. Он подошел к старому комоду, выдвинул нижний ящик, порылся в шкатулке с пуговицами и достал оттуда кнопочный мобильный телефон — простой, черный, с большими кнопками. Такие выдавали пенсионерам по социальной программе лет пять назад. — Батарея, поди, села давно, — пробормотал он. — Да где там зарядку искать, — махнула рукой Анна Игнатьевна. — Да и кому звонить?

Павел взял ее сухую, невесомую руку в свои ладони. Кожа была тонкой, как старый пергамент, и прохладной. — Зарядка у меня в машине, — сказал он, и его голос предательски дрогнул. — Вы, Анна Игнатьевна, вот что. Вы сирень свою не помните, а я вам сейчас помогу. Мы сейчас Витеньке вашему позвоним.

— Так связи же… — начала она, но Павел уже тащил ее, легкую как пушинка, в коридор, накидывая ей на плечи свой собственный плащ.