Объект "Катюха". Рассказ

Сентябрьский день клонился к вечеру. Бригада монолитчиков, закончив смену, спускалась по гулким лестничным пролетам недостроенной шестнадцатиэтажки, когда бригадир, сорокавосьмилетний Михалыч, услышал странный звук.

Это был не писк котенка и не скрип ржавой петли. Это был тихий, сиплый плач, в котором уже не было сил даже на крик. Он доносился из подсобки на втором этаже, где обычно хранили инструмент.

В углу, на грязном куске брезента, свернувшись калачиком, сидела девочка. На вид ей было года два, не больше. Мокрая фланелевая кофточка с выцветшими мишками, синяя юбка, а на ногах — резиновые сапожки на три размера больше, надетые на босу ногу. Она дрожала так, что подпрыгивал подбородок.

— Мать честная, — выдохнул Михалыч. — Откуда ж ты взялась, сокровище?

Ребенка подхватил на руки крановщик Саня, самый здоровый и самый сентиментальный мужик на стройке. Девочка даже не открыла глаз, только вцепилась грязными пальчиками в его промасленную робу.

— Тихо, тихо, — забормотал Саня. — Сейчас обогреем.

В вагончик прораба, Виктора Степановича, набилось полбригады. Степаныч, человек сухой, резкий, не терпящий на объекте ничего, кроме бетона и чертежей, молча снял с себя тяжелую куртку и укрыл девчонку.

— Жрать хочешь? — спросил он, глядя в ее бледное, чумазое лицо.

Девочка слабо кивнула. В вагончике нашлась только банка тушенки, полбуханки черного хлеба и горячий чай в железных кружках. Саня размял вилкой мясо, Степаныч отщипнул кусочек хлеба, макнул в чай, чтобы размок, и поднес к ее рту. Она ела жадно, давясь, пачкая щеки, и с каждым проглоченным куском в ее глазах, до этого пустых и темных, проступала жизнь.

— Милицию вызывай, Степаныч, — сказал Михалыч, когда девочка, наевшись, мгновенно уснула прямо на его коленях, подложив ладошку под щеку. — Сейчас приедут, в приют определят. Пропадет там.

— Сиди, — отрезал прораб. — Я сам разберусь.

Он не стал вызывать полицию. Он вызвал свою старую «Ниву» и, дождавшись, пока бригада разойдется, повез ребенка в районную поликлинику.

Врачи констатировали истощение второй степени и запущенный отит. — Мамашу ищем уже полгода, — вздохнула пожилая педиатр, делая девочке укол. — Семья на учете. Мать пьет беспробудно, сожитель — недавно откинувшийся. В квартире притон, тараканы пешком ходят. Девчонку они просто потеряли. Или забыли. Или выкинули, чтобы не мешала.

Степаныч сидел в больничном коридоре на жесткой банкетке до глубокой ночи. Он смотрел на спящую в палате малышку, которую медсестры уже успели отмыть и переодеть в казенную пижаму с нарисованными слониками. У него самого было двое взрослых сыновей, которые давно разъехались по другим городам и звонили отцу раз в месяц, чтобы попросить денег. В его большой квартире пахло только пылью и старым деревом.

На следующий день он не поехал на стройку. Он поехал в опеку.

Чиновники смотрели на него с подозрением. Одинокий мужик за пятьдесят, прораб со стройки, без жены, с прокуренным голосом — не самый очевидный кандидат. — Виктор Степанович, процедура долгая, — говорила ему холеная дама в строгом костюме. — Характеристики с работы, справки от нарколога и психиатра, осмотр жилищных условий. А пока девочка побудет в государственном учреждении. Там специалисты.

— Какие специалисты? — голос прораба, привыкшего перекрикивать бетономешалки, дрогнул. — Она мне в руки вчера как ледышка упала. Она тушенку с чаем жрала так, будто это последняя еда в ее жизни. Я ее не отдам.

Он поднял на ноги всю стройку. Мужики, которые вчера материли погоду и арматуру, сегодня писали коллективную характеристику на своего прораба. Михалыч, у которого у самого было три привода за хулиганство в молодости, краснел перед участковым, доказывая, что Степаныч — мужик надежный. Жена крановщика Сани перестирала все детские вещи, которые нашла в секонд-хендах, и привезла в вагончик пакет с платьицами и колготками.