щенка и прячет его в своей комнате в Кудрово, но тот вечно голоден.

Лика не съехала ни через неделю, ни через месяц. Днем она ездила в университет, а вечерами они вместе готовили ужин. Девушка рассказывала о лекциях по филологии, о том, как мечтает накопить на поездку на Алтай, о своем щенке по кличке Ржавый, которого они в первый же совместный выходной забрали из Кудрово и перевезли в настоящую лежанку. Анна слушала, чистила картошку и чувствовала, как квартира перестает быть музеем ее прошлой жизни. В ней снова появились звуки: шум воды в душе, смех из гостиной, стук когтей Ржавого по паркету.

Вещи Лики незаметно заполнили пустые полки в ванной. На крючке в прихожей рядом с тяжелой курткой Анны теперь висела легкая розовая ветровка.

Однажды в воскресенье Анна села в кресло мужа. Она посмотрела на его фотографию на каминной полке.

«Вот видишь, — подумала она, и впервые за эти месяцы мысль о нем не причинила острой, разрывающей боли, а лишь отозвалась светлой грустью. — Ты говорил, что пустота лечит. Ты был прав. Но только для того, чтобы в нее кто-то пришел».

Анна не спасала Лику. И Лика не спасала Анну. Просто одна женщина, у которой в руках осталось слишком много нерастраченной нежности, встретила другую, у которой не было ничего, кроме голода и усталости. И этого оказалось достаточно, чтобы тишина в старой квартире на Петроградской стороне наконец сменилась дыханием. Квартира снова стала домом, в котором просто живут.