забрасывать. Они прошли дальше мимо нас – и тут вдруг поворачивают на…
забрасывать. Они прошли дальше мимо нас – и тут вдруг поворачивают на Валеру Кустикова. Он потом рассказывал: «Я вообще не стрелял, только гранаты кидал». Сержант сидел, вкручивал запалы и подавал ему. А Валера выдёргивал чеку и бросал. Вот такой конвейер у них получился. Тут ещё десантники в бой вступили и тоже начали выдавливать боевиков вдоль линии к центру.
Боевики, которых Валера своим конвейерным гранатометанием и десантники своим огнём остановили, возвращаются к центру наших позиций и через этот тридцатиметровый разрыв начинают проходить. Второй линии обороны у меня не было – нас на полтора километра фронта было всего-то пятьдесят пять человек вместе с врачом и радистами. За спиной у нас стоял пост из пяти-шести человек Игоря Морозова, который должен был следить, чтобы боевики на нас сзади не зашли. Он как раз был начальником ночной смены и в этот момент пришёл чайку попить.
Боевиков ночью, конечно, никто не считал. Но их было несколько сотен. И все они устремились в этот разрыв. Нам приходилось и по фронту работать, и по флангу, куда боевики прошли. Когда мы уже не успевали это делать, я дал команду отходить на фланги и сделать коридор, а боевиков в него пропустить. Я сам отошёл в сторону пехоты, другая часть – в сторону десантников. Вызываю артиллерию и говорю: «Бейте по нашему расположению». Они: «Дайте координаты». Даю координаты. Они: «Так там же вы!». Я: «Мы отошли». Они: «Куда вы отошли?» И это всё по открытой связи. Короче, артиллерия так и не ударила. А для вертолётов было ещё темно.
Где-то минут через тридцать этот вал прошёл, мы сомкнули оборону и начали осматриваться. Стало понятно, что не прошла первая штурмовая группа боевиков, которую мы забросали гранатами, и огневая группа. Её мы вместе с десантниками, которые стояли справа, перекрёстным огнём подавили. Ушла только группа, в которой был Радуев. Сам прорыв был организован грамотно. Но на практике это сделал не Радуев, а один араб, которого по телевизору часто показывали. Радуев – просто комсомольский бандит, которого родственные связи подняли.
Бандиты ушли в лес, который с одной и с другой стороны вплотную подходил к реке за нашей спиной. Ширина реки в этом месте метров пятьдесят. На той стороне уже стояли КАМАЗы, лодки были уже приготовлены для переправы.
Светало. Мы досмотрели тех боевиков, кто остался на наших позициях. Раненых среди них почти не было, только убитые. Много раненых мы позже в лесу нашли, да и убитых тоже. Это те, кто через нас шли и были смертельно ранены, но по инерции ещё двигались.
К тому моменту мы уже подсчитали свои потери. Из пятидесяти пяти человек целых у меня осталось десять. Пятеро были убиты. Пятнадцать ранены (их эвакуировали сразу). Остальные были примерно такие же, как офицер с отстреленным пальцем, – остались в строю, но уже не ходоки. И тут моим десяти оставшимся разведчикам ставят задачу – идти в лесной массив искать скрывшихся там боевиков. А одновременно сто свежих десантников из резерва отправляют на домик лесника. В лесном массиве к северу от нас был дом лесника, хибара какая-то разбитая. Я говорю командованию: «Нет там никого. Боевики же понимают, что если они сядут в домик, то их блокируют – и всё. Пусть десантников бросят на наш берег речки, они выдавят боевиков на меня, а я их тут встречу». Мой отряд до этого почти десять дней в боях был, спали на земле в окопах. Да и после ночного боя получили такой стресс! Но меня не послушали, а приказ есть приказ – мы двинулись в лес. Только вошли – у нас один «300-й» (раненый. – Ред.), потом – другой. Вот как получается из-за нашего менталитета русского! Прапорщик, который подошёл и увидел там раненых девушку и парня, никак не думал, что девушка по натуре своей женской может стрелять. Автоматная очередь прапорщику коленку пробила… Потом то же самое со стариком, который тоже вроде не может стрелять. А он может. Естественно, наши их гранатами закидали, а я дал команду отходить.
Боевики, которых Валера своим конвейерным гранатометанием и десантники своим огнём остановили, возвращаются к центру наших позиций и через этот тридцатиметровый разрыв начинают проходить. Второй линии обороны у меня не было – нас на полтора километра фронта было всего-то пятьдесят пять человек вместе с врачом и радистами. За спиной у нас стоял пост из пяти-шести человек Игоря Морозова, который должен был следить, чтобы боевики на нас сзади не зашли. Он как раз был начальником ночной смены и в этот момент пришёл чайку попить.
Боевиков ночью, конечно, никто не считал. Но их было несколько сотен. И все они устремились в этот разрыв. Нам приходилось и по фронту работать, и по флангу, куда боевики прошли. Когда мы уже не успевали это делать, я дал команду отходить на фланги и сделать коридор, а боевиков в него пропустить. Я сам отошёл в сторону пехоты, другая часть – в сторону десантников. Вызываю артиллерию и говорю: «Бейте по нашему расположению». Они: «Дайте координаты». Даю координаты. Они: «Так там же вы!». Я: «Мы отошли». Они: «Куда вы отошли?» И это всё по открытой связи. Короче, артиллерия так и не ударила. А для вертолётов было ещё темно.
Где-то минут через тридцать этот вал прошёл, мы сомкнули оборону и начали осматриваться. Стало понятно, что не прошла первая штурмовая группа боевиков, которую мы забросали гранатами, и огневая группа. Её мы вместе с десантниками, которые стояли справа, перекрёстным огнём подавили. Ушла только группа, в которой был Радуев. Сам прорыв был организован грамотно. Но на практике это сделал не Радуев, а один араб, которого по телевизору часто показывали. Радуев – просто комсомольский бандит, которого родственные связи подняли.
Бандиты ушли в лес, который с одной и с другой стороны вплотную подходил к реке за нашей спиной. Ширина реки в этом месте метров пятьдесят. На той стороне уже стояли КАМАЗы, лодки были уже приготовлены для переправы.
Светало. Мы досмотрели тех боевиков, кто остался на наших позициях. Раненых среди них почти не было, только убитые. Много раненых мы позже в лесу нашли, да и убитых тоже. Это те, кто через нас шли и были смертельно ранены, но по инерции ещё двигались.
К тому моменту мы уже подсчитали свои потери. Из пятидесяти пяти человек целых у меня осталось десять. Пятеро были убиты. Пятнадцать ранены (их эвакуировали сразу). Остальные были примерно такие же, как офицер с отстреленным пальцем, – остались в строю, но уже не ходоки. И тут моим десяти оставшимся разведчикам ставят задачу – идти в лесной массив искать скрывшихся там боевиков. А одновременно сто свежих десантников из резерва отправляют на домик лесника. В лесном массиве к северу от нас был дом лесника, хибара какая-то разбитая. Я говорю командованию: «Нет там никого. Боевики же понимают, что если они сядут в домик, то их блокируют – и всё. Пусть десантников бросят на наш берег речки, они выдавят боевиков на меня, а я их тут встречу». Мой отряд до этого почти десять дней в боях был, спали на земле в окопах. Да и после ночного боя получили такой стресс! Но меня не послушали, а приказ есть приказ – мы двинулись в лес. Только вошли – у нас один «300-й» (раненый. – Ред.), потом – другой. Вот как получается из-за нашего менталитета русского! Прапорщик, который подошёл и увидел там раненых девушку и парня, никак не думал, что девушка по натуре своей женской может стрелять. Автоматная очередь прапорщику коленку пробила… Потом то же самое со стариком, который тоже вроде не может стрелять. А он может. Естественно, наши их гранатами закидали, а я дал команду отходить.