День двадцать второй
Тяжёлый, неприятный день. Не хочу сегодня про него рассказывать: завтра всё узнаете.
Расскажу лучше один момент. Сегодня обедал с адвокатом, который ведёт у нас уголовные дела. Говорю: «Слушай, расскажи, как ты борешься с внутренними моральными принципами?
Я понимаю, что каждый подсудимый имеет право на защиту и так далее. Но если ты знаешь, что человек на сто процентов виновен, а ты его защищаешь, как ты себя настраиваешь или перебарываешь?»
Он задумался, посмотрел в окно и говорит: «Знаешь, есть такие дела, о которых вообще лучше бы и не знать. Например, бывают дела, где отцы насилуют несовершеннолетних дочерей, и я стараюсь в суде просто абстрагироваться от этого. Как будто со стороны на себя смотрю... А потом захожу в туалет — слёзы на глазах: я же тоже человек, и мне не чуждо сострадание. Прихожу домой, обнимаю дочку, и становится полегче».
Тяжёлый, неприятный день. Не хочу сегодня про него рассказывать: завтра всё узнаете.
Расскажу лучше один момент. Сегодня обедал с адвокатом, который ведёт у нас уголовные дела. Говорю: «Слушай, расскажи, как ты борешься с внутренними моральными принципами?
Я понимаю, что каждый подсудимый имеет право на защиту и так далее. Но если ты знаешь, что человек на сто процентов виновен, а ты его защищаешь, как ты себя настраиваешь или перебарываешь?»
Он задумался, посмотрел в окно и говорит: «Знаешь, есть такие дела, о которых вообще лучше бы и не знать. Например, бывают дела, где отцы насилуют несовершеннолетних дочерей, и я стараюсь в суде просто абстрагироваться от этого. Как будто со стороны на себя смотрю... А потом захожу в туалет — слёзы на глазах: я же тоже человек, и мне не чуждо сострадание. Прихожу домой, обнимаю дочку, и становится полегче».